Синьбай, увидев его, сначала просто замер — будто не поверил глазам. А потом резко поднялся с места.
Гуаншэн уже было приготовился поддеть его — в голове даже крутилась ехидная реплика, — но осёкся. В глазах у Синьбая блеснуло. Он прищурился. Это была не злость. Это была влага.
«……»
Он сжал челюсть, отложил ядовитые шуточки и вместо них спросил:
— Ты что, чёрт побери… с тобой вообще что?
Синьбай шумно втянул воздух — резко, как будто в ноздри ударило что-то горькое. Гуаншэн даже на шаг отступил, но тот быстро взял себя в руки и сухо выдохнул:
— Ничего.
— …Ничего? — Гуаншэн скривился. — А это, по-твоему, нормально — срывать на мне голос? Я тебе кто вообще? С какого перепуга ты желаешь мне банкротства и называешь мразью?
Синьбай вновь посмотрел на него. Брови дёрнулись — почти незаметно, два коротких движения.
Гуаншэн уже хотел назвать его психом, но тот вдруг тихо сказал:
— Сегодня умер мой старший, который был для меня очень важным.
— …Старший? — Гуаншэн моргнул. — Ты же сирота. Откуда у тебя «важные»?
— Именно потому, что сирота, — он сдержанно глянул на него, — он и был важным.
Гуаншэн нахмурился. Что-то в голове сдвинулось. Значит, дело не в семье. Значит, «важный» — это про другое. Про тех, кто был рядом. Кому веришь. Кому обязан.
И тут он вспомнил: самолёт, утро, Синьбай что-то говорит про сон. Про старшего, который пришёл во сне.
— Это тот? Который тебе приснился в самолёте?
Синьбай продолжал смотреть — пристально, не мигая. И от этого взгляда внутри становилось неуютно.
Гуаншэн скривился, передёрнул плечами, будто смахивая с себя напряжение, и резко выпалил:
— Цц! Что уставился, а? Скажи хоть что-нибудь!
— Да, — тихо сказал Синьбай, не отводя глаз. — Его больше нет. Сегодня он умер. Умер… очень мерзко.
Гуаншэн будто остолбенел на последних словах. Молчал. Долго.
Потом глухо спросил:
— Как?
Губы у Синьбая дрогнули.
— Внезапно. Резко. Почти как обрыв.
Гуаншэн вгляделся в его лицо.
Выглядел он ужасно. Даже в ту ночь, когда его самого… использовали, — и то не казался таким сломленным.
Первым пришло раздражение — смутное, бессмысленное. Но Гуаншэн тут же одёрнул себя: нельзя так. Этот парень только что потерял того, кто, может быть, был единственным светом в его жизни.
Сироте нечасто перепадает тепло. А если всё-таки перепадает — помнишь это до конца.
Он достал телефон, ткнул пару раз по экрану — и отправил Синьбаю двадцать тысяч.
— Раз он был для тебя важным — значит, сделал многое. Ты не успел попрощаться. Неудивительно, что тебя так трясёт. — Он пожал плечами. — Считай, я за тебя подал белый конверт. Просто… знак уважения.
Синьбай замер. Достал телефон. Ярко-оранжевое уведомление загорелось, будто выжгло глаз. Он молча нажал «Принять».
— Спасибо, маленький Ян-цзун.
— Но учти, — Гуаншэн скрестил руки, наклонил голову и смотрел хмуро, без сантиментов. — Это ничего не отменяет. Ты можешь трахнуть меня, если захочешь. Но оскорблять — нет. Это принцип. Ни один вменяемый босс не будет держать ассистента, который ему желает банкротства. Верно?
Он сделал паузу, потом добавил, безжалостно:
— Особенно если ассистент при первой же трещине в себе выкладывает наружу все свои настоящие мысли. Такой ассистент — это не про ум.
Синьбай опустил глаза:
— …Простите. Я понимаю. Никому не нужен такой ассистент.
Сейчас ему и правда нечего было сказать.
Они какое-то время молча смотрели друг на друга.
— А вещи твои как? — спросил Гуаншэн, чуть скосив взгляд. — Они ведь у меня дома остались.
— Заберу, — коротко ответил Синьбай.
Они двинулись к машине. На обочине из-под тени кустов вынырнула бродячая собака — облезлая, тощая, как палка. Проследила за ними глазами и дважды коротко тявкнула. Не злобно — скорее растерянно.
Синьбай замедлил шаг, обернулся. Секунду смотрел на животное, потом хрипло усмехнулся:
— Эй. Ты чего? Думаешь, я о тебе позабочусь? Братец, ты на меня посмотри. По-твоему, у меня самого всё хорошо?
Гуаншэн скривился, не поворачивая головы:
— Убери свои жалобные приёмы. Жалость — плохой товар, особенно если она к себе.
Они сели в машину. Та завелась, плавно тронулась с места. В боковом зеркале отражалась собака — чёрное пятно на фоне серого асфальта. Оно медленно мельчало, растворялось в пыли и зелени.
Гуаншэн уткнулся в телефон — что-то печатал, не отвлекаясь. Синьбай откинул голову назад и просто смотрел в потолок, будто разглядывал в нём трещины. Молчание тянулось до самого конца дороги.
Когда вошли в дом, Гуаншэн первым нарушил паузу:
— Я заказал тебе билет. Утром — самолёт.
Он переобулся, прошёл вглубь, открыл бутылку воды, сделал пару глотков. Потом, не оборачиваясь, добавил:
— Ночь можешь провести где угодно. Хочешь — в гостинице. Хочешь — тут. Выбирай.
— И правда можно? — голос Синьбая прозвучал глухо. Он будто не поверил.
Гуаншэн слегка кивнул, пробормотал:
— Угу.
И махнул рукой:
— Гостевая — там.
Синьбай поколебался, потом всё же поднял чемодан, стараясь не дать его грязным колёсам коснуться пола.
— Спасибо, маленький Ян-цзун.
Развернулся и направился в гостевую.
Квартира Гуаншэна в Дзянчэне — двухуровневый пентхаус в элитном жилом комплексе в самом центре. До апартаментов в Лунине ему, может, и было далеко по цене, но вид здесь стоил любого счёта. Днём отсюда открывались горы и серебристая река, ночью — море огней, в котором тонул весь город.
Здесь было тихо. И почти стерильно спокойно.
Синьбай вспомнил, как весь день бродил по улицам, покрываясь пылью и потом, и почувствовал, как нелепо сейчас смотрится в этом чистом интерьере. Он не стал сразу садиться на кровать. Подошёл к окну, посмотрел на вечернюю панораму, затем опустился на стул у письменного стола.
В дверях возник Гуаншэн:
— Я наверх, в душ. Если хочешь — ванная свободна. Там.
— Хорошо.
Синьбай принял душ, переоделся в чистую одежду из чемодана, аккуратно сложил грязное, всё убрал. Лишь после этого вышел из ванной.
Гуаншэна на этаже уже не было — значит, ушёл наверх.
Синьбай немного потоптался у лестницы, потом всё же поднялся.
Наверху он застал Гуаншэна в почти домашнем виде: тот сидел на диване, волосы влажные, на плечах халат, ноги заброшены на пуфик, в одной руке — щипчики для ногтей. Он был погружён в занятие с поразительной сосредоточенностью.
Услышав шаги, Гуаншэн мельком взглянул в его сторону и кивнул подбородком:
— Подай мне вон то ведёрко.
Синьбай проследил его взгляд — в углу стояла небольшая урна с мультяшным принтом. Он подошёл, поднял её и поставил рядом с диваном.
— Спасибо.
Гуаншэн с педантичной аккуратностью обрезал ногти, будто резал не кератин, а бумагу под линейку. Вытягивал пальцы, сгибал ногу, наклонялся — движения были немного неуклюжие, но в них читалась странная сосредоточенность.
— …Давай я, — тихо предложил Синьбай.
Гуаншэн поднял взгляд, прищурился, потом выпрямил ногу и протянул щипчики:
— Только не испорти.
Синьбай молча взял инструмент, устроился сбоку на диване. Гуаншэн положил одну ногу между его колен. Он поддержал лодыжку, повернул её удобнее, уложил ступню себе на бедро.
Поднятая нога приоткрыла полы халата. Из-под ткани в полутени угадывалось крепкое, гладкое бедро — светлое и сухое, как камень, обточенный водой.
Синьбай задержал взгляд, но быстро опустил его ниже. Сконцентрировался. У маленького Ян-цзуна пальцы были длинные, с тонкими фалангами, а суставы — светлые, почти прозрачные, будто под кожей просвечивали кости.
Он посмотрел на ногу — и внезапно вспомнил свою недавнюю мрачную мысль: даже мёртвый, Ян Гуаншэн оставил бы после себя безупречные кости.
Он аккуратно зафиксировал большой палец, слегка надавил, подстроил угол и филигранно срезал край ногтя, формируя ровную дугу.
Гуаншэн откинулся на подлокотник, смотрел сверху.
— Цзян Синьбай.
Тот поднял голову. Ян редко называл его по имени полностью.
— Ты говоришь, я играю с чужими чувствами. — Голос звучал спокойно. — А я считаю иначе. Всё, что я делаю — искренне. Разве не так?
«……»
Синьбай не ответил. Вернул взгляд к его ступне и продолжил работать.
— Возьми хотя бы тебя. — Гуаншэн чуть улыбнулся уголком губ. — Если бы у меня к тебе не было хотя бы доли искренности и терпения… ты думаешь, я бы повёз тебя в Дзянчэн?
Он сделал паузу, потом добавил, чуть суше:
— Подумай, кто я. И каких ассистентов я могу себе позволить.
Гуаншэн хмыкнул:
— Сяобай, у тебя в голове — ни капли самосознания. С таким подходом ты никогда нормально жить не будешь. Ни одна квартира без протечек и перебоев с электричеством тебе не светит.
Синьбай всё же ответил:
— Маленький Ян-цзун, это я всё испортил. Я правда хотел… стараться. Но теперь что ни скажи — уже поздно, да?
Гуаншэн усмехнулся, чуть качнув плечом:
— Да. Это принципиально. Я же предупреждал.
Он скрестил руки на груди, прищурился:
— Хочешь по-честному? Я разочарован. Ты предал мои чувства. И мне реально тяжело. Из-за тебя я даже пообедать нормально не успел. А встреча вечером прошла через задницу.
— …Чувства? — Синьбай замер. Это слово прозвучало как пощёчина.
— Ты ведь просто хочешь переспать со мной, — выдохнул он, растерянно.
Гуаншэн смотрел прямо, спокойно:
— Конечно. Но я хочу, чтобы это было по обоюдному желанию. А не просто трахнуть тебя и вычеркнуть. Разве это не считается чувством?
Синьбай: «……»
Чувства…
Чувства.
…Чувства?! Ты, сволочь, на полном серьёзе сейчас открыл рот и выдал это слово?!
Цзян Синьбай сразу вспомнил о своём «старшем», что сегодня внезапно и нелепо скончался.
Наконец Синьбай не выдержал:
— Ян Гуаншэн, ты, правда, потрясающий. Я и правда недостоин быть твоим ассистентом.
Он смахнул обрезки ногтей в ведёрко, взял пилочку и начал выравнивать края.
Гуаншэн скривился:
— Щенок. Ты кого сейчас подкалываешь? Влез ко мне в постель ради работы — а теперь ещё и боссу дерзишь? Себя кем вообразил, аристократом?
Синьбай нахмурился, промолчал.
Он дунул на ноготь, стряхивая пыль. Пальцы Гуаншэна чуть дёрнулись. Синьбай молча перехватил вторую ногу, положил себе на бедро и продолжил.
Гуаншэн смотрел, как он сосредоточенно работает.
— Я, между прочим, спрашивал про тебя у начальника, — сказал он лениво. — Хочешь знать, что он рассказал?
Синьбай поднял взгляд:
— Это тогда, когда у меня вычли восемь тысяч?
Гуаншэн хмыкнул:
— Скажи спасибо, что так дешево отделался.
Синьбай снова опустил глаза, продолжил подпиливать.
— Он сказал: «Цзян — как идеально отлаженный станок. Если задача расписана, хоть самая сложная — он справится лучше всех. И тогда кажется, будто у него очень высокий эмоциональный интеллект. Но стоит задать хоть что-то вне программы — даже элементарное — он зависает. И в такие моменты рядом с ним становится тревожно».
Гуаншэн криво усмехнулся:
— А ты знаешь, как это переводится?
Синьбай покачал головой.
— «Не по себе» — это значит: вроде толковый, но жить рядом с тобой невозможно. Начальник тебя поднимает, вытягивает по максимуму, а потом — всё. Потолок. Дальше ты не пойдёшь.
Понимаешь?
Он сделал паузу и добавил, лениво, почти снисходительно:
— Видел сегодня, как ты убивался по своему благодетелю — решил, что могу быть добрым. Предупрежу. Молодёжь всегда думает, как бы пробиться повыше, но… начальники не дураки. В следующий раз попробуй вложить немного настоящей искренности.
Синьбай молчал. Задумался. Потом спокойно ответил:
— Спасибо, маленький Ян-цзун, за совет.
Гуаншэн прищурился и усмехнулся:
— Вот оно, пожалуйста. Опять твоя программа включилась. Даже в постель ко мне залез — без искренности. Обидно, знаешь? Очень обидно.
Синьбай не стал отвечать.
…А у тебя что — тоже программа? Всех партнёров уговаривать словами про “чувства” и “искренность”? Ловко. Убедительно.
Мы с тобой, на самом деле, просто два станка. Разной модели. Из одного и того же цеха.
Я — про деньги. Ты — про секс. Какой тут к чёрту моральный урок?
Закончив, он положил щипчики, встал и направился в ванную.
Вода зашумела. Пена скользила по пальцам, исчезала в стоке. В зеркале — его лицо: спокойное, но пустое.
Он знал точно: всё кончено. Если Гуаншэн, игрок до мозга костей, вдруг начал говорить откровенно — значит, играть с ним он больше не собирается.
Работа провалена. Поручение Лин Шуфэна — сорвано.
В этом густом, тяжёлом тумане оставалось лишь одно горькое утешение — та самая «похоронная дань», которую Гуаншэн внезапно и по-своему великодушно заплатил ему.
Когда Синьбай вышел, Гуаншэн всё так же лежал на диване, уставившись в потолок. Халат чуть разошёлся, и в полутени мягко вырисовывалась красноватая точка на груди.
Синьбай невольно задержал на ней взгляд, потом нехотя поднял глаза выше — к его лицу.
— Ян-цзун… тогда я пойду спать.
Гуаншэн медленно повернул голову:
— Подойди.
Он постоял, колеблясь, потом всё же сделал шаг вперёд.
Гуаншэн перехватил его запястье и тихо, без усилия, направил ладонь себе под халат. Там было горячо. Мягко. Живо.
— Ты только что довёл меня до стояка, — сказал он, почти шепотом. — Я хочу. Дай мне руку. Последний раз. Я ведь тоже к тебе был не так уж плох, верно? Считай, это ответный жест. Подарок, Сяобай.
Он опустил его руку между бёдер. Начал двигаться.
— От тебя нужно совсем немного. Просто… коснись.
Пальцы Синьбая оказались прижаты к его груди. Кожа под ними пульсировала — тугая, тёплая, гладкая. Он не отдёрнулся. Просто молчал.
Потом медленно провёл ладонью вверх — по ребрам, по грудной клетке — и кончиками пальцев скользнул по выступающему соску. Тот вспыхнул под его прикосновением, как ягода в огне.
Тот вздрогнул — резко, всем телом, будто током прошибло. Бёдра подались вверх, голова откинулась назад. На горле вспыхнуло напряжение: кадык дрожал, будто срываясь в прыжке. По шее стекали капли — след от волос, влажный след. Они ложились на эту дрожащую точку, придавая ей странное, почти болезненное сияние.
Синьбай смотрел.
Маленький, острый «плод» — такой уязвимый. Такой чувствительный.
Тем временем Гуаншэн яростно тёр себя, и член под его рукой наливался, твердел, становился требовательным. В голосе была та же глухая жажда, что и в теле:
— Сяобай… Сяобай, ну… подвигай рукой, ну же…
Ответа не последовало. Тогда он свободной рукой сжал сосок, начал терзать его — будто компенсируя отсутствие чужого касания.
Синьбай смотрел.
Смотрел на это дитя удачи, ещё недавно читавшее ему лекции о чувствах, а теперь — без тени стыда, раскинувшееся перед ним в своём жадном, телесном безумии. На глаза, затуманенные жаром. На дрожащие ресницы. На алый кончик носа. На приоткрытый рот, где язык, блестящий, влажный, касался только своих губ, будто искал чего-то большего.
Синьбай смотрел долго. Пристально. И чувствовал, как в нём закипает не возбуждение — стыд. Чужой стыд.
Он медленно протянул руку — и ткнул пальцем в приоткрытые губы.
Гуаншэн тут же принял его. Втянул в рот, стал облизывать, сосать — машинально, как будто это единственное, что сейчас имело смысл.
У Синьбая занемели пальцы. Он чувствовал тепло, влагу, язык. И — отстранённость.
— Ты хочешь секса? — спросил он. Голос звучал иначе: сухо, почти хрипло. В нём не было ни желания, ни жалости.
Гуаншэн продолжал, движения становились резче. Слова срывались, выходили обрывками, в рваном ритме:
— Не надо… так… ещё пару минут… и я…
— …кончу.
Он смотрел на Синьбая снизу вверх — с расплывшейся, развратной улыбкой, в которой сквозило самоунижение, переплетённое с наслаждением. Продолжал жадно, с напором, сосать его палец.
Синьбай не выдержал. Отвёл взгляд, опустил глаза в сторону.
И вдруг застыл.
Резким движением выдернул палец изо рта, за ним потянулась тонкая, блестящая нить слюны. Он схватил Гуаншэна за шею, дёрнул вбок. Большой палец вжался в кожу под воротом халата, яростно тёр — прямо по красной родинке.
С утра, в самолёте, она выглядела иначе. А теперь — свежий след. Чуть распухший, темнее, чем прежде.
Багровый.
Гуаншэн вытаращил глаза:
— Ты с ума сошёл? Больно же!
«……»
…Ебучие твои собрания…
Синьбай сжал губы в тонкую линию, потом открыл рот, и лишь через несколько секунд прозвучало:
— Ты же хочешь.
Гуаншэн оттолкнул его руку:
— Не хочу.
Но всё же поднял руку, коснулся его лица. Провёл по скулам — по тем самым чертам, которые он когда-то называл чьей-то «первой любовью». Остановился у губ — сжатых, сухих, будто удерживали бурю изнутри.
Жаль. Такое точное лицо. И — впустую.
Синьбай дёрнул веками. Пальцы его «одолженной» руки скользнули вниз — к паху. Мгновенно, грубо, без предупреждения он вошёл пальцем.
Гуаншэн выгнулся всем телом, дрожал, выдохнул коротко, почти со стоном. Но уголки губ тут же дрогнули:
— Вот эта рука… значит, это и есть твой подарок?
— Угу, — хрипло согласился Синьбай, толкнув глубже. Внутри было тесно, мягко и жарко, но дорога открывалась с трудом.
Смазка сделала бы всё куда проще. Но Цзян Синьбай не собирался её использовать.
Сухие, стягивающие мышцы кишечника, упруго сжимавшие его палец, это внутреннее сопротивление — будто успокаивало ту странную, тихую ярость, что накатила внезапно. Ярость без причины. Или с десятком причин, прячущихся глубже, чем он готов был признать.
Ян Гуаншэн тоже не произнёс ни слова о смазке. Один палец — потерпит. Скоро привыкнет.
Он подыгрывал движениям, поднимал бёдра навстречу, помогал — сам, жадно, даже не задумываясь. С кончика члена уже тянулась прозрачная нить — вязкая, тёплая, как предчувствие.
— М-мм… вместе… вперёд… назад… — голос дрожал, как и тело. — Чёрт… как же это хорошо…
Гуаншэн сжимал его предплечье, хватался пальцами, будто тонул. Ноги дёргались в такт, грудь ходила ходуном, дыхание сбивалось на резкие глотки воздуха.
— Когда-нибудь… — выдохнул он, — если я буду трахать своего послушного зайчика…
а у меня в это время будет вибропробка…
Он закатил глаза, выгнулся:
— Это ведь будет… невыносимо сладко, правда?
http://bllate.org/book/14475/1280686
