— Ты что, не можешь хоть раз ничего не забыть… — пробурчал Синьбай, открывая дверь. Он был уверен, что это Ли Цзыхан вернулся за забытым. Но, увидев, кто стоит на пороге, замер.
— Это я.
Вошёл Гуаншэн. Его голос прозвучал спокойно, но с оттенком усмешки:
— Твой брат уже ушёл?
Синьбай чуть замялся, прежде чем шагнуть вперёд и прикрыть дверь:
— Да. Простите, Сяо Ян-цзун… я подумал, это брат. Зачем вы поднялись? Я как раз собирался спуститься.
Гуаншэн легко пожал плечами:
— Ничего. Просто приехал пораньше, решил прогуляться.
В квартире было полутемно: крошечные окна едва пропускали свет, тесная гостиная выглядела аккуратной, почти строгой. На стене возле стола висело зеркало из дешёвых секций, будто нарисованное для иллюзии простора. На столе зеленело маленькое растение в горшке — единственное, что придавало комнате свежести. Плиточный пол был чист до скрипа.
И вдруг — яркая рамка с детским рисунком на старой стене. Под неровными линиями подпись: «Я и брат». Гуаншэн пригляделся и тихо усмехнулся. Ханьхань.
Тем временем Синьбай возился с рюкзаком:
— Минуту, я почти готов.
Гуаншэн подошёл ближе, остановился совсем рядом и небрежно стёр пальцем с его губ остаток зубной пасты:
— Не спеши. Я никуда не тороплюсь.
Синьбай застыл, взглядом уперевшись в него. В воздухе всплыл тонкий, давно забытый аромат — сладковатый, с едва уловимой нотой персика.
— …Извините, секунду, — выдохнул он и резко отвернулся.
Синьбай сходил на кухню, сполоснул чашку, налил полстакана горячей воды и молча протянул Гуаншэну. Потом зашёл в спальню, надел рубашку и стал торопливо застёгивать пуговицы:
— Простите, Сяо Ян-цзун… тут не особенно прибрано.
— Есть такое, — лениво отозвался тот, облокотившись на дверной косяк. В мягком свете узкого окна он держал облупившуюся кружку так, словно это был дорогой бокал. Усмехнулся и добавил: — Зато твои соседки — совсем другое дело.
— Соседки? — переспросил Синьбай, на секунду сбившись с ритма застёгивания.
— Те две девушки, что только что прошли мимо тебя. Знаешь их? — Гуаншэн поднял взгляд из-под ресниц.
Синьбай коротко отрезал:
— Нет.
Он отвернулся, сбросил с себя мешковатые шорты и натянул классические брюки, затянул ремень, застегнул застёжку.
Гуаншэн будто невзначай заметил, в голосе скользнула насмешка:
— Жаль. Такие милые.
Рука Синьбая застыла на мгновение. Он резко обернулся, бросил быстрый взгляд на Гуаншэна, но почти сразу отвёл глаза. Поднял одежду с пола и направился к ванной. На полпути остановился.
— …Сяо Ян-цзун, — выговорил он с заметным колебанием. — Вы… всё ещё злитесь на меня за тот раз? За то, что я не послушал?
Гуаншэн поднял брови, будто сам удивился прямоте вопроса. Потом кивнул, медленно, без всякой спешки:
— Тогда — да. Я был зол. Чертовски зол.
Увидев, как Синьбай беспомощно опустил взгляд, Гуаншэн глянул на кружку и сделал глоток. Вода была идеально тёплая.
— Но злость быстро проходит. У меня так всегда: не могу долго держать злость. Помнишь, когда ты меня тогда силой взял — я действительно хотел тебя убить. Только и думал: «убью». А потом ты заплакал, пожаловался… и что в итоге? Я взял тебя помощником.
Синьбай застыл с приоткрытым ртом, слова застряли в горле.
Гуаншэн усмехнулся, ровно и почти по-доброму:
— Наверное, у меня организм так устроен. На злость я не реагирую, а вот на секс — реагирую. Если с тобой в постели хорошо, злость уходит сама.
Синьбай уже шагнул прочь, но вдруг быстро вернулся. Он упёр ладонь в дверной косяк рядом с ухом Гуаншэна, пальцы дрожали. Голос стал тихим и каким-то напряжённо-прямым:
— Тогда давай.
— А? — Гуаншэн моргнул, не сразу сообразив. — Что именно?
— То, что «хорошо».
Он скользнул взглядом вниз, но в локтевом сгибе Синьбая ещё была зажата одежда — и ничего не разобрать.
— Ты серьёзно? Прямо сейчас? — спросил Гуаншэн, хихикая от собственной наглости.
— Да, — коротко ответил Синьбай.
Гуаншэн рассмеялся:
— Ой, Сяобай… У нас самолёт. Я знаю, ты шустрый, но не настолько, чтобы вот так выпендриваться прямо перед вылетом.
Он хлопнул его по плечу, тёпло и почти по-братски:
— Забудь старое, ладно? Я сказал — не злюсь больше. Просто будь моим помощником и делай свою работу. В Дзянчэне подпишешь контракт — и расслабишься.
Синьбай постоял молча, потом ушёл в ванную. Там что-то заскрипело — крышка стиральной машины. Долго не захлопывалась, будто он тянул время. И только спустя пару минут прозвучал щелчок, после чего он вышел.
— То есть… — тихо начал он, — ты всё-таки получил удовольствие? Ну… тогда.
— Тогда? — переспросил Гуаншэн, прищурившись.
— Ну… — Синьбай сглотнул, кадык дёрнулся, и он осёкся.
Гуаншэн сразу понял, и лицо его потемнело:
— Тьфу, догадайся сам. Или хочешь, я тебя один раз «так» оттрахаю, чтобы проверить?
Воздух между ними густо сгустился. Синьбай молчал, взгляд метался, но он не отступил.
«То же была моча?..» — на миг мелькнуло у него в голове. Нет. Слишком скользко, не то. Но сейчас явно не время обсуждать текстуру.
Он чуть задержал дыхание и выдохнул, будто сделал шаг в пропасть:
— Я тут… фильм посмотрел.
— А? — Гуаншэн моргнул, не уловив.
— Учился. Ты же сам сказал — учись. Вот, кое-что усвоил.
Гуаншэн приподнял подбородок, на губах промелькнула усмешка, а во взгляде зажёгся живой интерес:
— Правда? Просто посмотрел — и уже умеешь?
Синьбай встретил его взгляд, голос дрогнул, но прозвучал неожиданно твёрдо:
— Проверим?
Он видел, как у Гуаншэна приоткрылись губы, брови приподнялись, глаза чуть округлились. Взгляд сразу загорелся. Да, он ведь сам говорил: злости не держит, а вот на секс реагирует моментально.
— Мне кажется, я кое-чему научился, — Синьбай снова тщательно подбирал слова. — Проверим?
Лоб Гуаншэна снова нахмурился, будто он что-то обдумывал. Но потом подошёл ближе, ухватил его за лацкан. Синьбай всё понял, обнял его и наклонился к лицу.
Но Гуаншэна отстранился:
— Пошли. Уже пора.
…
Синьбай секунду постоял в растерянности, потом молча взвалил рюкзак, подхватил чемодан.
Гуаншэн ещё раз окинул взглядом комнату и спросил тоном, будто ничего не произошло:
— Ты вообще когда-нибудь летал на самолёте?
Синьбай остановился, покачал головой.
— В салон нельзя брать жидкости и зажигалки. А пауэрбанк, наоборот, — только с собой. Знал? — уточнил Гуаншэн.
Синьбай помолчал, кивнул:
— Понял.
Он достал из кармана что-то мелкое, положил в ящик стола. После этого оба вышли. Синьбай обернулся, запер дверь, ключ щёлкнул в замке. Гуаншэн шёл впереди, а он — за ним, таща чемодан. Утренняя заря была ослепительно яркой, но без зноя.
Редкая прохладная минута лета в Хайчэне.
Гуаншэн прикрыл глаза ладонью от солнца и лениво сказал:
— В Дзянчэне хорошо. Там зимой идёт снег.
Синьбай ускорился и прикрыл его лоб своей ладонью:
— В Хайчэне тоже снег бывает.
Гуаншэн опустил руку и рассмеялся:
— «Бывает» и «каждую зиму идёт» — вещи разные. Ты, южный дурашка.
— Я знаю, — буркнул Синьбай.
Он купил Гуаншэну билет в первый класс, а себе — в эконом. Тот посмотрел на него с усмешкой:
— Ну что, выходит, в дороге мне придётся болтать только с самим собой?
В итоге Гуаншэн просто оформил ему апгрейд, и они сели рядом.
Для Синьбая это действительно был первый перелёт. Страха не чувствовал: высоты он никогда не боялся. Но Гуаншэн, конечно, не удержался от подколки:
— От Хайчэна до Дзянчэна недалеко. Самолёт в стратосфере почти не держится — всё время болтается в тропосфере, то вверх, то вниз. Сплошной экстрим! А я, помню, в первый раз всю дорогу с эрекцией летел. Посмотрим, как у тебя пойдёт.
— … — только и смог вымолвить Синьбай.
Самолёт начал рулить.
Синьбай уставился в иллюминатор, потом перевёл взгляд на Гуаншэна. Тот лениво листал журнал. Голова опущена, белая шея на виду, а у линии волос — та самая крошечная красная родинка… Рядом с ней всё ещё виднелись следы. Уже бледные, но заметные.
…Может, он и правда такой. Только на секс реагирует. Ты поплакал — и он уже берёт тебя помощником. С тобой в постели хорошо — и злость испаряется.
Синьбай всматривался в эти следы так, словно ревнивый парень, пытающийся высчитать срок беременности: когда они появились? он ли их оставил? Ответов не было. Он не судмед эксперт.
И в груди медленно поднималась странная, липкая раздражённость.
Самолёт пошёл на взлёт. Гуаншэн повернулся к нему:
— Ну? Как ощущения?
— Никаких.
— ?
И правда: лицо у Синьбая было спокойное, тело расслабленное, будто он просто сел в автобус.
Гуаншэн сразу стало скучно. Он фыркнул и отвернулся к журналу.
…Цзян Синьбай стиснул зубы, заставил себя успокоиться, отогнал мысли.
Через какое-то время и он закрыл глаза. Вставать рано он привык, но к тряске самолёта — нет. Лёгкая мутная тошнота накатывала и отталкивала от реальности, а чтобы не думать, он решил уснуть. В этом странном коконе — запах персика, исходящий от Гуаншэна, давящая качка и его собственная усталость.
Он попытался сопротивляться, но тело всё равно сдавалось, плавно проваливаясь в дремоту. В Хайчэне ведь тоже бывает снег.
Воспоминания всплывали обрывками: где-то зияли пустоты, а где-то, наоборот, слишком яркие детали резали глаза.
…
— Умеете же прятаться, да? Думали, если в глушь забились — мы не найдём?
— Сфоткай. Пусть родители беглецы посмотрят.
Щёлкнул телефон.
Рядом плакал брат.
— Они не… убежали… — голос дрожал, он стоял в тонкой куртке в дверях. Ветер сбивал слова, зубы стучали, но он упрямо твердил: — Они поехали… за деньгами…
— Щенок!
— Мрази-аферисты!
Толпа обступила его, толкали, били, каждый хотел высказать свою злобу.
Вдруг кто-то выкрикнул, перекрывая шум:
— Братан! Сообщение пришло, смотри!
Голоса разом загудели, сбились в кашу.
— Авария?!
— Да ладно, совпадение? Фейк?
— Что там, подмена какая? Сбежали же они…
Шум рос, слова налетали друг на друга.
— Правда! Смотри: «Внезапный снегопад, массовая авария на трассе к аэропорту». Помнишь утренние новости?
— Эй, мелкий аферист, гляди сюда. Это твои родители? Ну?!
Телефон сунули прямо в лицо. На экране — фото с места аварии.
Он застыл, смотрел несколько секунд, потом резко сбил телефон рукой.
— Мой телефон! Сука, ты…
Удар по лицу сбил дыхание.
— Вот этот пацан — прижитый ублюдок той бабы. А маленький — настоящий, от Ли.
Кто-то повернулся к брату. Тот разрыдался ещё сильнее. И тогда он схватил с земли мокрый от снега камень и швырнул — со всей силы.
Глухой удар. Камень угодил в чью-то голову. Кровь хлынула сразу.
На него налетели, повалили в снег. Силы были неравные. Его скрутили, прижали к земле, и удары посыпались со всех сторон.
Снег под лицом становился красным.
Время тянулось. Глаза запухли, мир расплылся. В носу — вкус крови, голова гудела, он уже не слышал, что кричат. Снег падал на лицо и таял, оставляя мокрые дорожки.
Телефон он отбросил, но фотография уже въелась в память. И среди боли он даже почти благодарил за эту тупую физическую муку — она отвлекала от образа на снимке.
— Четыре миллиона! Где теперь взять, мать вашу?!
Удары усилились.
В колено врезало так, что он закричал, не в силах сдержаться. Брат рыдал, умоляя не бить его, но никто не слушал.
— Да хоть продай этих мелких аферистов! На органы — сердце, печень, почки. Сколько вернём — столько вернём! — кто-то кричал, подзадоривая толпу, и в этой ругани слова «аферисты», «беглецы», «авария», «все мертвы» сливались в одно страшное заклинание, отрезая путь к здравому смыслу.
Он вцепился в острый камень так, что ладонь порезало, и от боли рука дрогнула, но голос в голове продолжал повторять чужую новость — фотографию, которая въелась в память сильнее любых ударов. — Сука! Хоть убей его, всё равно мало! Ни денег, ни телефона! — кричали вокруг, и это было уже не о помощи, а о ритуале ярости.
Кровь и снег, крики и хруст шагающих — всё вместе образовало тяжёлую, вязкую массу, в которой едва слышно вырвалось: — Деньги… дома… — только это и мог он вымолвить сквозь кровь. И тут главный подошёл ближе, нагнулся, заглотил воздух и приказал, голос был грязный от ненависти: — Говори громче, щенок!
— У меня дома есть деньги…
— А? Постойте! Ты сказал деньги?!
Главарь нагнулся ближе:
— Говори громче, щенок!
Он сжал камень, согнул руку.
…Я убью тебя.
И вдруг вдалеке прорезался звук мотора, ровный и чужой в этой снежной тишине. Машина остановилась совсем рядом, и сразу же послышались шаги. Несколько человек из толпы замерли, главарь выпрямился и нахмурился.
— Извините, подскажите, как отсюда в город?.. — голос был хриплый, будто простуженный, но уверенный. На полуслове он осёкся, должно быть, сам увидел, что происходит, и в голосе прозвучало изумление: — Вы что тут творите?
— Не твоё дело! Свали отсюда! — выкрикнули в ответ.
Толпа загомонила, кто-то, кажется, шагнул ближе и почти обступил пришедшего.
— …
— Вызвать полицию?
— Да мы сами сейчас полицию вызовем, блядь! Их родители четыре миллиона должны и сдохли!
— Последнее предупреждение: не лезь. Иначе с тобой тем же счётом рассчитаемся.
— Что? Ты кто вообще?
— Серьёзно, что ли?
— Да бред какой-то!..
И вдруг — резкий вскрик, чужой голос сорвался, послышались возгласы удивления. Почему — он не понял: перед глазами всё плыло, только шум толпы колыхался, будто ветер.
…
Кто-то подошёл совсем близко. Синьбай, из последних сил сжав руку, резко взмахнул — и тут же чья-то ладонь перехватила его запястье.
— Ай-ай, аккуратней. Чуть себе лицо не раскроил, — произнёс тот самый хрипловатый голос.
Он дёрнулся, вырывался, но мужчина держал крепко, как взрослый умеет удержать ребёнка. Спокойно разжал его пальцы, вынул зажатый камень и отшвырнул в сторону.
Синьбай, не думая, замахнулся кулаком, но незнакомец лишь шагнул ближе и обнял его, прижав к груди так, что тот не смог вырваться.
— Всё-всё, хватит, — сказал он низко, ровно, и в этом голосе не было ни злости, ни ярости, только твёрдая остановка.
…
Хриплый осторожно коснулся его травмированного колена, лишь по краю, едва заметным движением, будто боялся причинить ещё больше боли.
— Больно? — спросил он негромко.
И только теперь Синьбай впервые за всё это время почувствовал желание заплакать. Именно желание, не сам плач: глаза не наполнились слезами, но в груди что-то дрогнуло и сжалось. Он плотно сжал губы и отрицательно качнул головой.
— Потерпи, я отвезу тебя в больницу, — сказал мужчина.
Он поднял его на руки и понёс к машине. Синьбай прохрипел сквозь опухшие губы:
— Мой брат…
Голос прозвучал так, будто он почти плакал: от отёков слова сбивались, дыхание хрипело. Но плакать он так и не начал. Хриплый, видимо, понял это по-своему и ответил слишком мягко, почти нежно:
— Он рядом. Не бойся. Всё в порядке.
И в ту же секунду рядом раздался отчаянный, безудержный плач брата, полный настоящего ужаса.
— …Я не боялся, — пробормотал Синьбай, но слова прозвучали так тихо, что их почти не было слышно.
Хлопнула дверца. Хриплый устроился рядом, и его дыхание — тёплое, прерывистое — несколько раз коснулось лица Синьбая, то приближаясь, то отстраняясь.
— Отлично, — сказал он водителю, — ты ведь знаешь дорогу в город? А то я, чёрт возьми, заблудился. Если не вернусь к лекарствам вовремя — сдохну, наверное. Ну, гони. Считай, ты тоже мне жизнь спас. Ха-ха-ха!.. кхе-кхе…
Он смеялся легко, беззаботно, словно происходящее его не касалось вовсе, словно всё это не имело к нему отношения.
Водитель, тот самый, что совсем недавно бил Синьбая, неловко усмехнулся.
— Так вы правда…? — начал он, запинаясь.
— Тсс, — перебил его хриплый. — Потом получите деньги — и разойдёмся. А дальше… чтобы ни вы ко мне, ни к этим детям.
— Да, да, конечно, — закивал водитель, и в его голосе даже прозвучало что-то обиженное. — Мы ведь тоже… просто зарабатываем. Кто хочет в преступники?
И дальше водитель разговаривал с хриплым так, будто ничего не произошло, будто всего минуту назад он не бил детей и не грозился продать их на органы. Словно был обычным человеком — чуть угодливым, суетливым, но совсем не монстром.
Мир…
Этот мир…
Как это возможно?..
Синьбай не находил слов. В его возрасте не существовало таких определений, которые могли бы вместить абсурд происходящего. Всё было слишком неправдоподобно, и именно потому — страшно.
Он хотел открыть глаза, но веки налились свинцом. С усилием разлепил ресницы, и всё, что увидел, — тёмно-красная муть. Тогда он вслепую протянул руку, надеясь ухватиться за что-то живое, но ладонь тут же перехватили.
— Эй! Только не измажь мне рубашку кровью, ясно? — сказал хриплый, и в голосе прозвучала насмешка, будто это была безобидная шалость.
Он хотел запомнить запах этого человека. Потянулся, вдохнул — но в носу лишь железная тяжесть собственной крови и ледяная сырость зимнего воздуха.
Хриплый усмехнулся:
— Чего ты вынюхиваешь, как щенок?
А Синьбай услышал это как поощрение. Словно ему действительно позволили. Поэтому наклонился ближе, дышал глубже, снова и снова — но каждый вдох приносил только холод и железо, и никакого иного запаха за этим не было.
Его охватило беспокойство, тело вздрогнуло, но мужчина рядом похлопал по плечу, словно успокаивая ребёнка.
— Ну что, унюхал, пёсик? — хриплый рассмеялся прерывисто, с надсадой, будто сам задыхался. — Мне кажется, сейчас я, наверное, пахну персиками, а?
Он говорил и всё так же ритмично похлопывал ладонью.
— Ты слишком жадно вдыхаешь, вот и запах ускользает. Дыши ровнее. Спокойнее. Так, будто собираешься уснуть.
И правда, постепенно дыхание Синьбая выровнялось.
Персики. Правда? Или он только внушает себе? Странно… никакого сладкого запаха он не чувствовал. Совсем. Только кровь и холод. Он сосредоточился, пытаясь отодвинуть эти тяжёлые запахи, вдохнул снова, глубоко, медленно, и всё же — ничего.
— Я верну тебе деньги, — сказал он вдруг.
Спереди водитель фыркнул с насмешкой:
— Ха! Маленький аферист хоть знает, сколько нулей в четырёх миллионах? Ты в школе вообще учился? Тебе просто невероятно повезло, иначе всю жизнь бы…
— Я не аферист, — резко перебил Синьбай, голос дрогнул, но прозвучал твёрдо.
Хриплый снова похлопал его по плечу:
— Я знаю.
И именно в этот миг, как будто ему стало жизненно необходимо оправдаться, он, упрямо сжав губы, добавил:
— Я верну тебе вдвое. С процентами.
Водитель усмехнулся откровенно издевательски.
А хриплый снова похлопал Синьбая по плечу и протянул, будто в шутку, но с оттенком неожиданного интереса:
— Ого. Щедро.
Синьбай упрямо кивнул:
— Подожди меня.
— Угу.
— Мне нужно вырасти, чтобы вернуть тебе деньги, — он сделал паузу, потом, вспомнив разговор о лекарствах, добавил с серьёзностью, не по возрасту: — Так что ты должен нормально пить таблетки, жить как положено. Доживи, пока я вырасту, и тогда я всё верну, дедушка.
— Дедушка?.. — хриплый будто споткнулся на слове, а потом рассмеялся.
И Синьбай рассмеялся вместе с ним — смешок вышел нервный, надтреснутый, но настоящий. На этот раз в их смехе было что-то общее, почти тайное.
Младший брат, казалось, вымотался и спал, но от этого смеха и напряжения вдруг дёрнулся и разревелся во всю глотку, громко и безудержно.
Хриплый крепче прижал Синьбая к себе и, наклонившись к самому уху, сорванным голосом, с лукавой насмешкой произнёс:
— Ладно. Дедушка подождёт.
http://bllate.org/book/14475/1280683
