Последние три слова больно хлестнули по тонким, ранимым струнам внутри кого-то. Се Аньцунь замер, отложил крабью клешню, и вместе с Бигглом в упор уставился на Ян Цимина.
— …Наложник? — медленно переспросил он.
Он произнёс это слово так, будто хотел его прожевать, ощутить каждый оттенок смысла, прежде чем выплюнуть.
А Ян Цимин — как всегда, с опозданием на одну эмоцию:
— Звучит мерзко, да? — отозвался он, совершенно не замечая, как потемнело лицо Се Аньцуня. — Ну серьёзно, кто сейчас вообще говорит “главная жена”, “наложница”? Мы в XXI веке, а тут будто страница из учебника по истории феодального маразма. Да ещё Чжу Сяо — парень! Семья Юй уже и к мужьям готова, ну ладно, но зачем всё это с душком феодализма?
Он отхлебнул пива и фыркнул:
— Если об этом пронюхают СМИ, особенно в Ишуе, — всё, считай, трупы пошли. Жёлтая пресса их раздерёт заживо, не глядя на фамилию.
Биггл делал вид, что смотрит сериал, но краем глаза следил за Се Аньцунем. Тот молчал, но в глазах уже шевелилось что-то неприятное, тугое, будто из глубины поднималась старая, не прожитая боль. Биггл, как бы между делом, под шумок снова стащил крабовую клешню с тарелки — на всякий случай, пока не стало жарко.
На экране сериал не сбавлял градуса. Та самая гниловатая сестричка продолжала прессовать невестку, натянуто улыбаясь и играя в святошу. Се Аньцунь не отрывался от Ян Цимина, а Биггл вдруг ощутил, как по спине прошёл ледяной ветер — не то от сцены на экране, не то от атмосферы в комнате.
К счастью, Се Аньцунь никак не отреагировал. Только тихо спросил:
— Ты сказал, Чжу Сяо — это человек, которого старик Юй навязал твоему дяде. Что ты имел в виду?
— Это долгая история… — протянул Ян Цимин и многозначительно подмигнул.
Се Аньцунь с тяжёлым вздохом встал и пошёл к холодильнику, достал оттуда все оставшиеся упаковки говядины.
— Мой дед, Юй Даоинь, — начал Ян Цимин, усаживаясь поудобнее, — он, скажем так, весьма… специфичен. Я бы даже сказал — клинический экземпляр. У него фетиш на всё это старорежимное: гаремы, наложницы, женщины как трофеи. У него реально коллекция — вторые, третьи, четвёртые жёны.
— Каждый раз, когда я приезжаю в Янъюань поесть — там такая токсичная атмосфера, будто в болоте сидишь. И только когда появляется мой дядя, в комнате становится хоть немного воздуха.
Он замолчал. В глазах промелькнуло что-то неясное. Видимо, пиво начинало действовать, но пока разум ещё держался на плаву. Ян Цимин натянуто усмехнулся:
— Ну ладно, не об этом. Мы же про Чжу Сяо говорили… Точно. Знаешь, у моего дяди есть одна странность: он часто по ночам не может уснуть.
Он понизил голос, слегка подался вперёд.
— А история с Чжу Сяо началась как раз в один из таких периодов. Это было три года назад, когда в семье Юй случился большой переворот.
Юй Даоинь заметно постарел. Болезни подтачивали силы, и всё чаще он ловил себя на мысли, что прошлое, с его властью и влиянием, отдаляется как сон. Добила его не старость и не недуг, а родная кровь — внебрачный сын, Юй Минъюй, оказался хищником, который действовал не по годам смело и расчетливо. Один за другим он наносил удары, лишая отца былой поддержки, подчиняя себе ключевых акционеров и шаг за шагом выстраивая собственную империю прямо в сердце делового квартала. Старик оказался вытеснен на обочину, обречённый с горечью наблюдать, как прежнее уходит — медленно, но бесповоротно.
Старшее поколение всегда поговаривало: Юй Минъюй рождён под недоброй звездой. Мол, сама его судьба таит в себе нечто нечистое, словно ведёт за собой тень. Юй Даоинь никогда особенно не верил в эти семейные сказки — до одного случая.
В тот день садовник, ковыряясь в земле за особняком Юй Минъюя, наткнулся на странную находку. Из-под корней выступала тёмная, почти чёрная фигурка — Будда, но совсем не тот, чье лицо дарит утешение. Это был лик судии: грозного, беспристрастного и сурового, как сам Яньвань, повелитель подземного царства. От статуэтки веяло чем-то недобрым — холодом, тяжестью, угрозой, которую нельзя было выразить словами.
Старшие работники сада встревожились. Кто-то шепнул, что нужно звать знахарку.
Когда та появилась и только бросила взгляд на идола, по ней будто прошёл озноб. Она потребовала узнать, кто живёт на этом участке, а главное — дату и час его рождения.
Юй Даоинь едва не велел выставить её за ворота: всё это казалось ему не более чем суеверием. Но кто-то из его бывших наложниц — вероятно, та, что родила Юй Минъюя, — передала старухе нужную информацию. На следующий день та вернулась — уже с подготовленным расчётом судьбы. И тогда в фамильном поместье Яньюань разразился настоящий переполох.
Старуха упала на колени, забилась в припадке и, ударяясь лбом о мраморный пол, бормотала, что столь зловещего предначертания ей ещё не приходилось видеть. Судьба Юй Минъюя, по её словам, принадлежала к редчайшему и крайне опасному типу — «пять Инь в избытке».
В китайской метафизике Инь — это тёмное, холодное, пассивное начало. Избыток Инь порождает искажение — в теле, в уме, в судьбе. Такой человек часто лишён сна, не знает покоя, в нём разрастается внутренняя бездна, из которой прорывается неуёмная жажда власти и скрытая жестокость. Он сам становится носителем разрушительной энергии, и беда рано или поздно настигнет не только его, но и весь его род.
— Это судьба без света, — прошептала она, — небо не просто тучами затянуто — оно может обрушиться.
Юй Даоинь молчал. Он хотел бы не верить. Хотел бы сказать, что всё это — бред старухи. Но в глубине души он уже знал: ни слова из сказанного не было ложью.
Прошёл год с тех пор, как в саду обнаружили чёрного Будду. И с этого времени в Яньюане начали происходить странности.
Сначала казалось, будто всё это — случайности. То слуга ни с того ни с сего падал в пруд, словно в забытьи. То одна из наложниц, несмотря на летний зной, внезапно заболевала, валялась неделями в бреду. Но вскоре странности стали нарастать. Даже ровесники Юй Минъюя — братья, сёстры — не избежали бед: кто-то лишался рассудка, кто-то умирал без ясной причины.
С каждым новым случаем становилось всё очевиднее: знахарка не ошиблась.
Она предупреждала — зловещего духа способен усмирить только другой, не менее сильный. Потому и статуэтку нельзя было прятать абы где. Её следовало вернуть туда, откуда она пришла, иначе бедствия продолжатся.
Теперь и сам Юй Даоинь не мог отвернуться от происходящего. Он и раньше был недоволен тем, как Юй Минъюй ведёт дела и относится к семье — слишком жёстко, без оглядки, словно мир для него — лишь поле битвы. Тогда он снова позвал знахарку. Спросил прямо:
— Можно ли это изменить?
— Можно, — ответила она спокойно. — Нужно лишь найти человека, чья энергия подавит разрушительное. Провести обряд нейтрализации — и порядок восстановится.
По её расчётам, требовался человек с точными астрологическими данными — рождённый под определёнными звёздами, в нужное время. Искали по всему Ишую. Нашли в семье Чжу: незаконнорожденного мальчика по имени Чжу Сяо.
Судьба Чжу Сяо была полной противоположностью судьбе Юй Минъюя — Инь и Ян. Соедини их, особенно через брак, — и тёмная сила ослабнет. Карма рода Юй очистится, а сам Юй Минъюй станет менее опасен.
Решение отдать Чжу Сяо стало тонким ходом. С одной стороны — это был обряд очищения. С другой — напоминание: несмотря на всё, Юй Даоинь по-прежнему глава семьи.
Фамильное поместье Яньюань — это не один дом, а целый комплекс, где жили старшие и младшие члены рода Юй. Именно там, в этом разросшемся семейном гнезде, всё и происходило.
— Вот тебе и весь сказ, — усмехнулся Ян Цимин. — Чжу Сяо ему как жаба под ногтём. Ни о каком «балансе энергий» мой дядя, со своей верой в науку, слышать не желает. Это всё старики с ума сходят — шепчутся о проклятиях и призраках.
— Мой дед, кстати, до сих пор уверен, что в Америке я только и делаю, что трачу жизнь впустую, — с усмешкой бросил Ян Цимин. — Говорит, у меня лоб мрачный, не вернусь — помру. Но это же чушь! Да посмотри, сколько у меня женщин! Удача прёт, как из шланга! — он театрально развёл руками.
Се Аньцунь долго молчал после этого.
Вся история казалась фантастической. Но сквозь эту завесу мистики проглядывала другая реальность — куда более холодная и расчётливая.
Интриги, которые плелись вокруг, были явно глубже, чем вольно пересказанная байка Ян Цимина.
Ходило множество слухов о происхождении Юй Минъюя. Почти все они — в один голос — звучали как сенсация.
Говорили, что он вовсе не был родным сыном господина Юй. Что однажды одна из наложниц просто привела в дом мальчика — своего внебрачного сына.
А внебрачные дети — это не наследники. Без имени, без силы, без права на голос. В семье Юй, где за власть сражались все, кому хватало наглости, выжить такому ребёнку — уже редкость. А подмять под себя клан? Это требовало не просто силы. Это требовало стальной воли.
Значит, Юй Минъюй был был опасен. Очень опасен.
Но как человек, умеющий так мягко и искренне улыбаться, может быть связан со словом “опасность”?
Се Аньцунь лениво размешивал уксус в своей миске, раздумывая, стоит ли спросить Ян Цимина, женится ли Юй Минъюй на Чжу Сяо. Но потом решил — незачем. Ведь принять Чжу Сяо означало бы подчиниться Юй Даоиню. А кто добровольно позволит себя так сломать?
Наконец он поднял взгляд:
— У твоего дяди действительно тяжёлая бессонница?
Ян Цимин нахмурился:
— Не знаю точно. Мама говорит — то лучше, то хуже. Иногда держится, а иногда… почти не спит несколько суток.
Он замолчал на миг, потом тихо добавил:
— То знобит, то кидает в жар. Живёт на лекарствах, но толку почти нет. Он просто тащит это на себе, как может.
Рука Се Аньцуня, державшая палочки, неожиданно дрогнула. Он резко поднял взгляд, уже готовясь что-то сказать, но замер — их глаза встретились. Ян Цимин смотрел пристально, с лёгким подозрением.
Он ткнул в его сторону палочками, как указкой:
— Се Аньцунь… тебе, похоже, мой дядя интересен чуть больше, чем надо. Ладно, признаю — жизнь у него не сахар. Но ты только не начинай тут им восхищаться, хорошо? Мы с тобой вообще-то на одной стороне.
Он усмехнулся, но в этой усмешке слышалось больше упрёка, чем шутки.
— Что там у него — зловещая судьба или ещё что, не знаю. А вот рука у него тяжёлая — это факт. Как всыпал мне однажды — неделю передвигался, как калека. Я тогда всерьёз подумал, что умру. Родная кровь, а ощущение — будто в живую яму загоняют.
С этими словами Ян Цимин снова перешёл в привычную жалобную манеру — рассказывал, как приходилось выживать в родительском доме, особенно в те периоды, когда мать уезжала, и он оставался один на один с дядей.
Се Аньцунь, прерванный на полуслове, опустил глаза. Вроде бы слушал, вроде бы кивал — но на самом деле всё уже ушло внутрь.
Он снова и снова прокручивал в голове то, что только что сказал Ян Цимин. И чем дольше думал, тем больше на сердце наваливалось какое-то щемящее, острое беспокойство.
Он не выносил самого факта существования Чжу Сяо.
Если бы это было возможно, он бы сжёг до тла все взгляды, в которых к Юй Минъюю примешивалось хоть тень желания. Он хотел вычистить всё, что могло бы осквернить его.
Потому что мэймо по природе своей — эгоистичны. И ревнивы до безумия.
Но сейчас его тревожило совсем другое: бессонница Юй Минъюя. Это вредно.
Всё, что вредило Юй Минъюю, автоматически становилось личной болью для Се Аньцуня.
Около одиннадцати вечера над Ишуем снова тихо пошёл дождь. Мелкий, скользящий по стеклу так, будто не хотел будить город.
В “Бишуйсе” царила тишина. Слуги, кто ещё не разошёлся по комнатам, двигались на цыпочках — каждый шаг был осторожным, чтобы не потревожить покой ни одного из именитых жильцов.
Се Аньцунь, уставший, но по-прежнему собранный, дотащил пьяного Ян Цимина до комнаты. Тот валился с ног, что-то невнятно бормотал о сладкой жизни, американских девушках и о том, как ему не хватает материнской ласки — то ли всерьёз, то ли уже вполусне.
Вернувшись, Се Аньцунь убрал со стола остатки ужина, вымыл посуду, переоделся и отправился в душ. Когда он вышел из ванной, в доме царила тишина. Комната утонула в полумраке, дождь всё ещё шептал за окном, и в этом вечернем безмолвии чувствовалось лёгкое, настороженное ожидание — будто воздух сам затаил дыхание.
Биггл свернулся клубочком на диване, словно котенок и накрылся крылышками, и даже во сне выглядел недовольным.
Се Аньцунь аккуратно переложил его в постель, бережно укрыл одеялом и сел на край, глядя на него с усталым, отрешённым выражением.
Его жизнь мэймо давно пошла под откос. Он и раньше не знал, что такое роскошь, но теперь не знал даже, что такое спокойная ночь. Это отражалось не только на нём. Биггл — его верный спутник — всё чаще кашлял по ночам, худел, стал вялым и рассеянным.
Когда-то он был круглолицым, упитанным, с румянцем на щеках. А теперь — лишь тень прежнего себя. Магия в нём так и не проснулась. И будь они в горах, где не щадят слабых, — его бы давно сожрали.
— Аньцунь… Аньцунь… — прошептал Биггл во сне, надувая пузырь из носа. Голос его дрожал, как у ребёнка. — Не забудь лекарство выпить… Нам ведь хорошо жить надо… Не хочу обратно в ту пещеру… Давай… молочный чай продавать начнём… купим себе хоромы…
Он зашевелился, снова забормотал, как будто боялся, что забудет собственные мечты, если не будет повторять их вслух.
Се Аньцунь тихо вздохнул. Аккуратно спрятал выбившееся из-под одеяла крылышко, проверил, спит ли тот крепко, и только потом подошел к окну.
После разговора с Ян Цимином в нём вспыхнуло странное, нетипичное желание — увидеть Юй Минъюя. Не просто мельком. Не как раньше, когда он от скуки строчил тому непристойные сообщения. Нет.
Мысль засела прочно, тело отозвалось зудом под кожей. Привычное напряжение побежало по позвоночнику. Мэймо-естество внутри, подавленное, но не исчезнувшее, вспыхнуло, будто что-то древнее вспомнило о себе.
Он давно не обращался. Слишком долго сдерживал это — из усталости, из осторожности… и ещё потому, что сил почти не осталось. Магия мэймо — не прихоть, она требует плату. Каждое превращение тянет энергию, как рана — кровь.
А у него этой энергии — кот наплакал.
И тело откликнулось.
Чёрный дым начал подниматься у его ног — лёгкий, как пар от дыхания. Он завился мягкими клубами, обвил фигуру Се Аньцуня.
В следующее мгновение дым рассеялся, и человек исчез. На подоконнике остался только чёрный щенок.
Маленький, лоснящийся, с печальными глазами и ушками, которые никак не хотели вставать. Он встряхнулся, чуть приподнялся на лапках, прислушался к дыханию спящего Биггла — и ловко, почти бесшумно, спрыгнул вниз.
http://bllate.org/book/14471/1280300
