Се Аньцунь сам не понял, как добрался обратно до своей резиденции. Всё вокруг будто замедлилось: ветер в листве, шорох редких капель дождя — каждый звук тянулся, как в заторможенной съёмке. Даже они не могли заглушить гул сердца, рвавшийся наружу.
Одна-единственная капля крови, а внутри будто взорвалась буря. Возбуждение, жар, липкое, неконтролируемое нетерпение. Он не мог уснуть — ворочался, сбивая подушки, запутываясь в простынях. Дважды принимал холодный душ, пока не начал дрожать. Только так удавалось заглушить хотя бы верхний слой лихорадки.
Если бы можно было лизнуть ещё хоть чуть-чуть…
Он подошёл к зеркалу и, затаив дыхание, раскрыл рот. Клыки снова были обычными. Обычные человеческие зубы. Он выдохнул с облегчением и, не дожидаясь облегчения душой, осушил две бутылки воды подряд — чтобы окончательно промыть рот.
Но ощущение — как язык скользнул по коже Юй Минъюя, как тёплая кровь отозвалась на нёбе — это никуда не делось. Он провёл языком по зубам.
Вот оно какое — то самое «мясо Тан Сэнга». Только пахнет оно не за десять ли, а сидит прямо рядом с тобой за столом и протягивает руку.
К вечеру вернулся Биггл. Се Аньцунь лежал на спине, уставившись в телефон. В комнате было темно, единственный свет исходил от экрана, освещая его лицо мёртвенно-голубым, как в хорроре.
Губы стали ещё ярче, чем раньше — алые, влажные. Лицо при этом было совершенно безжизненным. Настроение явно било по дну.
— Аньцунь… ты как? — пробормотал Биггл, заглядывая на кровать. — Я принёс лекарство. Это должно облегчить течение… ну, всего этого. Прими скорее, пока тебя окончательно не вынесло в астрал.
Он порылся в своём узелке, достал блестящую шоколадную капсулу и поднёс к губам Аньцуня.
— Послушай, — добавил он, уже торопливо, — сестра сказала: если ты не установишь связь, то всё станет серьёзнее. Это не просто «поднялась температура». Это ты медленно поджариваешься изнутри. Если рухнешь — в следующей жизни мы оба пойдём по самой дешёвой ветке реинкарнации. Я, например, не хочу переродиться полевой мышью.
Се Аньцунь безразлично проглотил капсулу. При перекате чуть не придавил Биггла плечом.
— Он снова заблокировал мой номер, — устало выдохнул он, даже не отрывая взгляда от экрана.
— Кто? Что? Какой номер? — Биггл на секунду завис, потом понял, о чём речь, и вскинулся: — Ты до сих пор об этом думаешь? Серьёзно? После того как ты его чуть не облизал до кости — в прямом, мать его, смысле?! Это уже не влечение, Аньцунь, это домогательство. Уголовно наказуемое поведение!
— Это не домогательство, — спокойно, почти обиженно, возразил Се Аньцунь.
Се Аньцунь уставился в потолок, не мигая, словно пытался разглядеть там что-то важное. Мысли путались, одна цеплялась за другую, не давая покоя. Через минуту он резко сел, наклонился к тумбочке, выдвинул ящик и достал кожаный кошелёк.
Внутри не было ни денег, ни банковских карт. Только плотный веер SIM-карт всех возможных операторов. Домашняя коллекция одержимости. Ручной архив преследования.
Он выбрал одну наугад, вставил в запасной телефон и с сосредоточенностью хирурга начал набирать сообщение. Каждое движение — отточенное, механическое. Как будто всё это было заранее решено.
— Аньцунь… — Биггл, наблюдая это со стороны, перешёл в стадию отчаяния. — Сестра дала тебе последнее предупреждение. Следующий период течки — и на теле должен появиться клеймо связи. Любое. Круглое, квадратное, в крапинку, хоть в виде Hello Kitty. Если не появится — ты просто сдохнешь. Прямая цитата.
Он сделал шаг ближе и понизил голос:
— И лично я считаю, что у тебя два варианта: первый — перестань цепляться за вопрос “чистоты” с тем, кто станет твоим связующим. Сначала надо выжить. Это как в роддоме: доктор спрашивает — мать или ребёнок? Конечно, мать! Без неё и ребёнка не будет! И нет, я не называю Юй Минъюя твоим ребёнком…
Се Аньцунь не слушал. Или делал вид, что не слушает. Он всё ещё был сосредоточен на телефоне. Лёгкое напряжение в бровях, тихий вдох — и он уже начинал набирать текст. В голове мелькнула мысль: начнёт с «Минъюй». Без «господина», без формальностей. Пусть сразу будет ясно, кто пишет и зачем.
Дальше слова посыпались сами собой. Ровно, без запинок. Почти как на экзамене по литературе, где его сочинение однажды набрало максимум. Только сейчас вдохновение было… чуть более интимного характера.
«Минъюй,
Каждый вечер в это время я думаю о тебе.
И даже во сне ты улыбаешься мне.
Каждый раз, когда я почти… ты знаешь, почти до конца, — стоит только представить твоё лицо — и я срываюсь. Не могу больше терпеть.
Это нормально? Я из-за этого не стану преждевременно кончать?..
Но я не хочу, чтобы кто-то ещё видел твою улыбку. Было бы здорово, если бы ты улыбался только мне… Даже если я от этого буду кончать преждевременно, плевать.»
— Вариант два, — раздался голос Биггла. — Раз уж ты ТАК хочешь Юй Минъюя — давай будем реалистами. Это ещё не конец света.
Он подошёл ближе, сложив лапки за спиной.
— Мы можем усыпить его и уложить рядом, всё равно для заключения связи с мэймо секс не обязателен. Ты просто возьмёшь его нахрапом, он потом и не вспомнит. Но ты же понимаешь, тут вопрос нашей с тобой репутации в мире мэймо. Мораль, этика, всё такое. Подумай хорошенько…
Пальцы Се Аньцуня продолжали скользить по клавиатуре. Ногти нервно щёлкали по экрану. Он молчал. Лицо оставалось неподвижным, но в глазах уже мелькало что-то опасно сосредоточенное.
Текст на экране становился всё откровеннее. Вдохновение не просто шло — оно катилось вниз, как лавина, не оставляя пути назад.
«В постели ты предпочитаешь какую позу?
Нет, правильнее — ты вообще спал с кем-нибудь?
Когда? Где? Как он выглядел?
Ты целовался с ними? Почему? Что ты при этом чувствовал?
Какого цвета у тебя член?
Мне бы хотелось взглянуть…»
Биггл застыл, наблюдая за тем, как строчка за строчкой сообщение на экране перестаёт быть хоть сколько-нибудь приличным. Он молчал. Даже дышать перестал. Но когда увидел вопрос:
«А Юй Минъюй предпочитает кружевное бельё или обычные боксёры?»
— у него дёрнулся глаз, на лбу выступила вена, и он без предупреждения со всего размаха швырнул лапой Се Аньцуню в лицо.
— АЙ! — тот взвыл, схватившись за щеку. — Ты совсем тронулся?!
— ТРОНУЛСЯ?! — взорвался Биггл. — Я же сказал тебе: хватит вести себя как сексуально одержимый извращенец! Что это вообще за вопросы? Почему Юй Минъюй до сих пор не вызвал полицию и не сдал тебя с потрохами?!
— Да я не извращенец! — искренне возмутился Се Аньцунь, вжав голову в плечи.
— Ещё какой извращенец! — не унимался Биггл. — Мы тут решаем жизненно важную задачу — связь, выживание, будущее, не хухры-мухры! А ты чем занят? Бельём интересуешься, цветом члена, позами! Да у тебя мозги окончательно поплавились!
Он развёл лапами и подошёл ближе:
— Ты должен наконец определиться: или ты берёшь другого и живёшь, пусть с компромиссом, но живым. Или ты хочешь Юй Минъюя — и тогда действуй, пока тебя не унесли вперёд ногами! Но хватит уже тянуть кота за хвост и дрочить на переписку!
Пока Биггл бушевал, Се Аньцунь, как ни в чём не бывало, нажал кнопку «отправить». Затем, будто ничего особенного не произошло, выключил телефон, отбросил его в сторону и с досадой подумал:
Первый вариант — невозможен. Второй — почти нереален.
Вокруг Юй Минъюя охрана, как будто он наследный принц. Ни подойти, ни случайно прикоснуться.
Он тяжело выдохнул:
— Придётся планировать это всерьёз…
И, проигнорировав очередной взрыв негодования Биггла, натянул одеяло на голову и демонстративно «умер».
Последние дни он и сам не раз прокручивал это в голове. Очевидно, первый вариант был проще, безопаснее и… сохранил бы ему жизнь.
Целомудрие? Для мэймо — вещь весьма условная.
Большинство из них, по природе своей, легкомысленные создания. В мире людей — партнёры, постели, встречи на одну ночь — всё это меняется с лёгкостью, как карточки в игре.
А вот Се Аньцунь… он был упрямым исключением. Архаичным, почти мифическим. Настоящий артефакт с налётом старины.
Он был скорее похож не на мэймо, а на бездомного пса, который, выбрав хозяина, уже не глянет ни на кого другого. И если этот хозяин — не Юй Минъюй, то лучше уж сдохнуть и начать всё сначала.
Он хотел только поцелуев Юй Минъюя, только его прикосновений. А если повезёт — и любви. Се Аньцунь бы на всё согласился, лишь бы это стало возможным. Хоть каждый день ходить по краю лезвия — не беда.
Но для начала, как он считал, нужно устранить всех, кто потенциально мог когда-либо целоваться с Юй Минъюем.
Телефон завибрировал на подушке, выдав два сообщения в WeChat. На экране — уведомления от единственного в его контактах, кого с натяжкой можно было назвать другом.
【Его высочество Принц Вселенной: Цуньчик, я завтра тоже приеду в “Бишуйсе”. На пару деньков.】
【Его высочество Принц Вселенной: Буду в шесть вечера, не забудь встретить меня, окей? 💋】
Под ником “Его высочество Принц Вселенной” скрывался Ян Цимин — полная противоположность Се Аньцуню. Дружба между ними — как пакт между инфузорией-туфелькой и тихоходкой. Никто бы не поверил.
Ян Цимин — второй сын в семействе Ян, с пелёнок окружённый вниманием, баловством и вседозволенностью. Родители, старший брат, няни и репетиторы — все делали из него эталон: «золотая молодёжь» версии Pro.
Сто дней в году он проводил в романах с моделями, ещё сотню — в страданиях по поводу очередного расставания. Полсотни уходили на вечеринки за границей, нелегальные гонки и эффектное прожигание жизни. Остальное — на конфликты с отцом, драки, больничные койки. После — короткий период «работы», куда его, как правило, заталкивали под давлением семьи.
Свободный, бесшабашный и щедрый до расточительности, Ян Цимин был именно тем, за кого его принимали: глуповатый, богатый, но по-своему справедливый. Дважды золотой наследник с искрой в глазах и полным отсутствием тормозов.
К тому же, он приходился Юй Минъюю внучатым племянником — и порой Се Аньцунь начинал сомневаться: а правда ли их с Ян Цимином дружба началась исключительно по воле случая?.. Или всё же он тогда преследовал иные цели.
К шести вечера, не дожидаясь темноты, Цимин уже стоял у порога. На голове — вызывающе алые волосы, в руках — две коробки с крабами и упаковка пива.
— Убиться можно! — с ходу запричитал он, не переступив ещё и порога. — Этот сраный аэропорт — просто выставка снобов! Представляешь, не дали апгрейд до первого класса! Четырнадцать часов пересадок, пока добрался до Ишуй — у меня жопа отвалилась, я, по-моему, геморрой себе заработал.
Он плюхнулся на диван с видом человека, спасшегося с поля боя, выдернул банку пива и стал пить с такой жадностью, будто всё это время был в пустыне, а не в лаунже.
— Ты же говорил, крабов любишь? — с энтузиазмом продолжил Ян Цимин. — Это моя невестка сама варила. Последняя партия, озёрные, с её родины. Самки — жирные, с сочным крабьим паштетом. Попробуй — отвал башки.
Аромат свежих крабов с уксусом и имбирём быстро наполнил комнату. Биггл сглотнул, напрягся, а потом откровенно начал облизываться, не скрываясь.
Пользуясь тем, что Цимин отвлёкся на пиво, Се Аньцунь бесшумно отломил ножку и подал Бигглу под столом. Тот вцепился в добычу, как голодающий в булку. Сам Аньцунь тоже не выдержал — уселся рядом и стал вскрывать панцирь, выковыривая оранжевую начинку.
— А чего это ты вдруг вернулся? — спросил он, бросив взгляд на гостя.
— У меня тут дядя, ты забыл? — буркнул Ян Цимин, а потом тут же скорчил гримасу, будто пожалел, что напомнил. — Когда он вернулся, я как раз в Штатах торчал. Мать мне мозг выела: “Поезжай! Обязательно поприветствуй дядюшку, укрепляй семейные узы”. Да она по три звонка в день делала, как будильник. Я думал, реально поеду с ума…
Се Аньцунь молча встал, открыл холодильник и достал оттуда упаковку любимой Ян Цимином тушёной говядины. Эффект сработал моментально — тот подобрел, заулыбался и подмигнул с видом: «Ну вот, теперь ты мне родной человек».
— Ты ж знаешь, я дядю своего панически боюсь, — продолжил он, уже с набитым ртом. — Стоит ему ногу на колено закинуть — и всё, мне хочется пасть ниц и каяться в грехах до четвёртого поколения. У меня сразу ощущение, что он всё про меня знает. А если я однажды приведу к нему свою жену — это ж конец! Я сразу разведусь, чтобы не позориться.
Се Аньцунь усмехнулся, но ничего не сказал. У Ян Цимина хватало недостатков, но насчёт одного он не преувеличивал — тень от Юй Минъюя действительно нависала над всей его жизнью. Мать давно уже не могла на него влиять. Единственный человек, способный хоть как-то сбить с него гонор в подростковые годы, — это был именно Юй Минъюй. Без крика, без наказаний. Только взгляд — и Ян Цимин превращался в примерного члена рода.
И если резюмировать всю его бурную юность, Ян Цимин бы охарактеризовал дядю двумя словами: власть и… ещё раз власть.
В студенчестве, едва начинались каникулы, Ян Цимин тут же вытаскивал Се Аньцуня на ночные посиделки. Пил до беспамятства, а потом, растроганный алкоголем, переходил к исповедям. Сначала — длинный список бывших, перебранный с подробностями и сожалениями, а затем, по неизменному сценарию, начинались жалобы на дядюшку. И это уже было не весело: с обидой, полупьяными слезами и почти детским надрывом.
— Ты не представляешь, какой он ужасный человек… Ладно, в детстве я был слегка неуправляем. Но он, уже в старших классах, мог просто сесть рядом — и начать хлестать меня линейкой. Не шутка — по рукам, по пальцам. И при этом улыбаться. Вот просто сидит, бьёт — и улыбается. А потом спрашивает, как ни в чём не бывало: «Где был вечером?»
Он закатил глаза.
— Я, бывало, только вспоминал его лицо — и тут же трезвел. Мгновенно. От одного взгляда.
Он поднял руку и демонстративно покрутил запястьем.
— Он ведь правда бил. У меня тогда рука опухла — дня три не мог нормально держать ложку. Маме не дал вызвать врача. Сказал: «Пусть будет уроком». А рядом со мной в тот день сидела девушка. Вот как, скажи мне, как после такого сохранять хоть каплю достоинства?
Он схватился за голову, будто до сих пор переживал ту сцену.
— А знаешь, чем всё кончилось? Мы вернулись домой — и она меня бросила. Просто так. Без объяснений. Но самое обидное даже не в этом.
Он выдержал паузу, надул щёки, а потом с горечью продолжил:
— Знаешь, что она спросила напоследок? Это, клянусь, останется со мной до конца жизни.
Се Аньцунь, едва сдерживая усмешку, наклонился вперёд:
— И что же?
— Она спросила, — Ян Цимин закрыл лицо ладонями, — есть ли у моего дяди жена.
Молчание повисло тяжёлое. Се Аньцунь только пожал плечами. И правда — что тут скажешь?
— Знаешь, — наконец произнёс он, — если подумать, твой дядя был не так уж неправ. Если бы мой племянник устроил драку, после которой на трёх корпусах развесили объявления о дисциплинарных мерах — я бы тоже всыпал.
Ян Цимин выпучил глаза:
— Да сколько можно?! Почему ты всё время его защищаешь?! Это же был геройский поступок: я спас девушку! Отвесил по лицу её бывшему, который пытался её унизить! Это не понты, не ради лайков. Всё по-честному, благородно!
— А девушка всё равно тебя бросила, — спокойно напомнил Се Аньцунь. — И да. Спросила, женат ли твой дядя.
Ян Цимин замолчал. Прикрыл глаза ладонью, шумно втянул носом — так обидно ему не было давно. Горько до костей. А Се Аньцунь — тот вообще ничего не понимал. Каково это — жить под гнётом дяди-диктатора, как в тени дуба, где ни один побег не прорастёт.
Вот и не тянуло его возвращаться домой. В Штатах он хоть как-то отрастил себе самооценку, а здесь — только и успевай собирать по осколкам. Золота под коленями мужика давно не водится. А вот обломков гордости — полный пол.
Он прищурился сквозь пальцы, посмотрел на Се Аньцуня. Тот неспешно разделывал крабов, как голодный поросёнок — упоённо и основательно.
Вот так: Ян Цимин годами поливал Юй Минъюя словами, сравнениями, обвинениями — и ни разу, ни разу Се Аньцунь не ответил ни намёком, ни ухмылкой, ни взглядом, ничего. Ни одной язвы в его сторону. Только это странное, молчаливое, тягучее восхищение. Видно невооружённым глазом: пристрастие — тотальное.
Злость ударила в голову резко, как на пустой желудок. Ян Цимин выдернул из его рук крабью ногу.
— Отдай назад моих крабов!
Голос сорвался на фальцет и в тот же момент слился с театральным воплем с телевизора. Оба вздрогнули и одновременно обернулись.
Только сейчас Се Аньцунь заметил, что экран всё ещё светится. Оказывается, он работал фоном всё это время. Перед приходом Ян Цимина Биггл жаловался, что хочет «что-нибудь с эмоциями». Се Аньцунь ткнул в первую попавшуюся драму.
На экране разыгрывалась сцена с криками, пощёчинами, угрозами и надрывными монологами — типичная семейная тягомотина с порцией бытового ада и обязательным набором злостных родственников.
На экране свекровь с остервенением опрокидывала тарелку с едой прямо перед снохой. Та, с лицом, полным немой боли и покорного страдания, даже не шелохнулась. Муж сидел рядом — как мебель, безмолвный и бесполезный. Камера тут же переключалась на младшую сестру героини — с мерзкой, фальшивой улыбкой и голосом змеи.
— Ай-ай-ай, мама, ну зачем вы так, — жеманно причитала она. — Разве нельзя спокойно обсудить? Сноха ведь только пришла в семью, теперь мы одна кровь… Сноха, вытри платье, ну же, а то пятно останется.
Се Аньцунь припомнил, что по сюжету эта сестричка была тайно влюблена в мужа главной героини и методично гадила ей изподтишка. Бесконечная мыльная опера — больше трёхсот серий, каждая насыщена драмой до предела. Даже он сдавался уже к десятой. Но не Биггл. Тот следил, не мигая, как заворожённый. Глаза — в экран, уши — в динамики. Бесчувственный к реальности.
Се Аньцунь, не отрываясь от краба, лениво подцепил кусочек говядины и уже собирался выслушивать очередную сагу Ян Цимина — про то, как тот встречался с американской певицей или отбивался от одержимых моделей, — но внезапно сам заговорил:
— Ты Сяо Чжу знаешь?
— Чжу Сяо? Какой ещё Сяо Чжу? — отозвался Ян Цимин, глядя на него поверх банки с пивом.
— Молодой наследник семьи Чжу. Я недавно видел его рядом с твоим дядей.
Ян Цимин замер. На миг завис, будто ищет нужную папку в голове. Когда наконец вспомнил, лицо его заметно потемнело. Он поставил банку на стол с явным раздражением:
— Он всё ещё ошивается возле моего дяди?..
Никаких уточнений не потребовалось — выражение лица выдало всё. Презрение, досада, отвращение. И ни капли привычной иронии. Впервые за долгое время Ян Цимин выглядел так, будто говорит не как племянник в вечном конфликте с дядей, а как кто-то, кто неожиданно стал на его сторону.
Се Аньцунь сразу напрягся. Его нечасто удавалось встревожить, но в этот раз он почувствовал, как что-то холодное прокатывается по спине:
— Что с ним не так?
Ян Цимин мрачно усмехнулся, но смеха в нём не было.
— Сяо Чжу — это тот, кого дед фактически навязал дяде. Сказал: пусть будет при нём. Типа помощник… или, — он отвёл взгляд, — наложник на будущее.
http://bllate.org/book/14471/1280299
