Жун Чжао был прикован к постели.
Серебряная цепь — тонкая, почти невесомая — цеплялась за изящный браслет на щиколотке. Стоило ему пошевелиться — и в воздухе звенел тихий, хрустальный звон, будто утренний лёд трескался под ветром.
Он ненавидел этот звон. Первым делом рвал цепь и мчался по дому, выискивая хоть что-то, что можно обернуть против хозяина.
Под подушкой он прятал осколки фарфора — острые, как его злость. Хотелось однажды всадить их в горло Бессмертного владыки — в самый миг, когда тот станет уязвим, утонув в ласке.
Мин Чэнь, державший в пальцах уже восьмой осколок, лениво крутил его. Второй чайный сервиз за месяц — всё ради одного упертого узника.
Он вскинул бровь:
— Ты и правда думал, что сможешь этим убить меня? — спросил он, глядя сквозь Жун Чжао, будто сквозь чистую воду.
Жун Чжао ответил взглядом — холодным и тяжёлым.
— Нет, — бросил он.
Но другого оружия не было. Всё ценное и опасное давно спрятано под замок.
— Если убить не выйдет, зачем бить всё подряд? — голос Мин Чэня звучал мягко, но за этой мягкостью скользила вязкая угроза.
Жун Чжао лишь дёрнул уголком рта и отвернулся. Мин Чэнь медленно поймал его за подбородок, впился пальцами в кожу и повернул лицо к себе.
Они замерли — лбы почти соприкасались. Жун Чжао выдохнул, хрипло, почти шёпотом:
— Это ты первый украл моё.
— Значит, мстишь? — Мин Чэнь усмехнулся, едва заметно.
Ответа не было. Как и всегда — слова застревали у Жун Чжао в горле. Говорил он редко, коротко, грубо. Любой другой давно бы взорвался.
Но Мин Чэнь — не другой. Терпения у него хватало на двоих.
Большую часть времени он обращался с Жун Чжао почти ласково.
— Не смог украсть моё подлинное оружие — так принялся за чайники? — мягко протянул он, накинул на Жун Чжао лёгкий халат и легко подхватил на руки, словно ребёнка. — Я обещал не убивать тебя. Но это не значит, что тебе позволено всё. Думаешь, я не умею злиться?
Жун Чжао промолчал.
Густой пар поднимался из купели. Горячая вода стекала по запястьям и ключицам, смывая занозы мыслей. Под её глухим дыханием веки налились свинцом — Жун Чжао даже не посмотрел на Мин Чэня.
Когда тишина натянулась до предела, Мин Чэнь склонился к нему и просто поцеловал.
Жун Чжао открыл глаза — покрасневшие от пара, тяжёлые. Голос сорвался хриплым шёпотом, но прозвучал сухо, режуще:
— Убирайся.
Да только кому какое дело до его гнева, если один из них день за днём терзает другого в постели, а другой только и мечтает содрать с любовника кожу.
А что до обещаний — Мин Чэнь как-то обмолвился: подождёшь два года, долг верну — и отпущу тебя. Вот только беда: за эти месяцы Жун Чжао едва ли вставал с постели.
Особенно выматывало двойное культивирование. Он ненавидел этот ритуал с лютой, прожигающей ненавистью. Каждый раз после — будто половину сознания кто-то вытягивал за тонкую нить: голова пустая, тело ватное, мысли текут и рвутся на полпути.
Так что Мин Чэня он презирал, пожалуй, сильнее всех на свете.
— Через пару дней, — мягко сказал Мин Чэнь, лениво проминая пальцами его поясницу, — ко мне заглянут друзья. Если будешь паинькой — верну тебе Нити Нежности.
В глазах Жун Чжао вспыхнул острый, колючий свет. Он чуть приподнялся, впился взглядом:
— Вернёшь?
— Верну.
— Сейчас верни.
— Нет.
— Тогда я перебью всех, кто к тебе придёт.
Мин Чэнь только рассмеялся. Иногда ему самому казалось, что он тронулся. Ну кто ещё может с такой нежностью смотреть, как любимый зверёк скалит зубы и грозится вырезать гостей?
Он кончиками пальцев сжал Жун Чжао щёку, чуть потянул кожу — хищно, лениво:
— Попробуй.
Спустя несколько дней.
Шань Инь стоял на ступенях, дрожь в пальцах мешала дышать — так хотелось распахнуть двери ногой, но он всё же стучал.
С тех пор, как дошёл слух, что Жун Чжао убил аватар Мин Чэня, почти успел взлететь к Божественному Небу и тут же был низвергнут обратно, лишившись ядра, Шань Инь не находил себе места.
Но едва он собрался в путь — у Фан Цзюхэ, как назло, прихватила старая хворь.
Мин Чэнь почти не замечал болезни Фан Цзюхэ. Они оба были одинаковы в этом — холодные, равнодушные к телесной боли. Жив? И ладно.
А Шань Инь не мог. Пусть Фан Цзюхэ и сводил его с ума своими колкими словечками, но видеть, как тот чахнет, он не выносил. Всё свободное время носился по лекарям и алхимикам, тащил редкие снадобья и сидел у изголовья, пока болезнь не отступала.
Пока Фан Цзюхэ пришёл в себя, прошло полмесяца. Шань Инь за это время чуть не рехнулся от нетерпения.
Когда он стучал в дверь, Фан Цзюхэ уже стоял позади — кутаясь в тяжёлую накидку, бледный, но с насмешливым огоньком в глазах.
— Потише, Шань Инь, — протянул он лениво, словно жаловался на сквозняк. — Слышишь? Тише стучи. Ещё пару ударов — и пробьёшь эту дверь к демонам. Ты хоть знаешь, сколько стоит дверь в чертоге Мин Чэня? Нас с тобой вместе продай — всё равно не хватит.
Шань Инь замер с кулаком на весу:
— …
Сказано — в точку.
Фан Цзюхэ болел давно и тяжело. В мир Скверны ему путь был закрыт, доходов — кот наплакал. Жил он, по сути, на милости Мин Чэня. Раз в тридцать лет и того не мог — не собирал нужной горсти подношений.
А Шань Инь — всего лишь бессмертный, прошедший четвёртое испытание. Что с трудом вытаскивал из Скверны — всё уходило на мази и травы для Фан Цзюхэ.
Вот и стоял он теперь перед безупречно отполированной дверью небесной резиденции, чувствуя себя особенно нищим и жалким.
Ждать долго не пришлось. Мин Чэнь открыл дверь почти сразу — не дал им окоченеть на пронизывающем ветру.
В гостевом павильоне всё уже стояло готовое: три вида чая. Для Фан Цзюхэ — густой, сладкий, с тягучим молоком и горсткой сушёных орехов. Для Мин Чэня — горький до скрежета на зубах. И третий — обычный, человеческий, без изысков, для тех, кто не мазохист и не чудак.
Они расселись каждый на своё место. Шань Инь едва коснулся подушки, как уже вертел головой — будто кого-то выискивал:
— А где Жун Чжао? Этот твой… новый питомец. Где ты его прячешь?
Мин Чэнь едва повёл плечом, в голосе — ни тени интереса:
— Он нелюдимый. Не любит лишних глаз. Предпочитает сидеть один.
Шань Инь, у которого глаза ещё миг назад горели любопытством, только крякнул, разочарованно вздохнул и откинулся на подлокотник:
— Вот как… Ну и ладно. Я всё равно хотел ему сказать, что он дурак.
Так называемый «не любит лишних глаз дурак» Жун Чжао в это время был полностью одет и с остервенелым упрямством возился с серебряной цепочкой на щиколотке.
В первые дни заточения цепь была крепкой — не сломать. Но вскоре Мин Чэнь понял: удержать Жун Чжао невозможно. Замени хоть серебро на закалённое железо — он всё равно будет рваться, царапаться до крови, ломать ногти об металл, раздирать себя до кости — и ни звука боли.
Мин Чэнь сдался. Вернул тонкую серебряную цепочку — пусть рвёт, лишь бы без новых шрамов.
Сам он так и не понял, зачем держит её — бесполезную. Может, потому что серебро на щиколотке Жун Чжао смотрелось удивительно красиво.
«Пинь!» — тихий звон.
И снова цепь лопнула.
Жун Чжао вскочил с кровати, обулся и бесшумно выскользнул в коридор. Шаг за шагом — прямо к павильону для гостей.
Мин Чэнь, если быть честным, и не ждал, что цепочка его удержит. Просто надеялся: может, ради Нитей Нежности тот всё же не тронется с места.
На всякий случай он одел его в новое — только что купленное на рынке.
В Морях Облачных Небес тоже были рынки. Там слабые бессмертные продавали безделушки, амулеты, благовония — выменивая их на горсть кругляков, лишь бы не исчезнуть с ветром.
Одежда была тонко сшита, ткань — мягкая, цвет — любимый Жун Чжао: чёрный.
Но он и не взглянул на неё. Всё его существо держалось за одно слово — «друзья».
Люди внизу, под горами, говорили о друзьях с улыбкой. С другом можно уйти в странствие, сесть под сосной и пить чай на ветру, спорить до рассвета, петь пьяным под луной.
У Жун Чжао не было ничего из этого. Словно с первым вздохом он уже родился пустым. Заблудший зверь у чужих костров.
Сначала он даже завидовал этим историям. Завидовал тихо — так, как завидует тот, кто не знает, что значит «свой человек» рядом. Но годы шли — и зависть выгорела. Осталась только пустота, которую он уже и не пытался заполнять.
Пока однажды не встретил Мэн Чжифаня.
Тот тоже был одинок. Отвергнутый, без прошлого и будущего. Жун Чжао нашёл его, как находят забытую вещь. Принёс на гору Цуйюй. Сделал своим даосским супругом. Они сложились вместе — как две обломанные ветви. В тот миг Жун Чжао впервые поверил: он больше не одинок.
А потом Мэн Чжифань умер.
Странная нить судьбы вновь свела Жун Чжао с Мин Чэнем — теперь уже в самом сердце Божественного Неба.
Но Мин Чэнь был другим. Бессмертный владыка — чистый, как лезвие лунного света. Вокруг него всегда стояли люди — соратники, друзья, союзники на Небесном Пути.
Он бы никогда не опустился до того, чтобы валяться с Жун Чжао в одной грязи. Слишком светел. Слишком холоден, чтобы остаться рядом по-настоящему.
Жун Чжао и сейчас не позволял себе даже шёпотом назвать Мин Чэня Мэн Чжифанем. Не смел — и всё же стоило услышать, как тот обронил «ко мне придут друзья» — внутри вспыхнуло что-то чёрное и резкое, как клинок, смоченный ядом.
Не зависть — нет. Вражда.
Точнее — жажда крови.
Он ненавидел друзей Мин Чэня.
http://bllate.org/book/14467/1280010
