Шшш-лааа…
Холодная колодезная вода стекала по плечам Мэна Чжифаня, пробиралась по свежим, ещё сочащимся кровью царапинам на спине и капала на вьюнки, обвивавшие ограду. Лепестки вздрагивали, будто кто-то коснулся их краешком ладони.
Во дворе всё утопало в цветах. Лёгкий аромат висел в воздухе, наполняя его мягкой тяжестью. За год скромное жильё изменилось до неузнаваемости: здесь больше не было пустоты и холодной голой земли.
Теперь у него даже имя появилось. Табличка над дверью гласила:
Цуйюйцзюй — Обитель Закалённого Нефрита.
Эту табличку Жун Чжао вырезал сам.
Несколько месяцев назад он отыскал в хранилище кусок дерева — светлый, гладкий, тёплый под пальцами. Обычный обрубок, лишённый духовной силы и потому бесполезный для культиватора. Почти.
Жун Чжао хотел бросить его в печь, расколоть на щепки для растопки. Чуть было не спалил вместе с утренней кашей.
Но Мэн Чжифань успел вовремя. Вытащил полено щипцами, вымыл, просушил, а потом углём вывел на нём три иероглифа. Прибил над входом, среди пышных духовных трав.
Почерк у него был особенный — живой, чёткий, с характером. Даже углём, на грубой поверхности, он оставался красивым.
Жун Чжао вышел посмотреть. Молча постоял, склонив голову набок. Потом вытянул руку — из рукава скользнула тонкая духовная нить, словно резной шёлк.
— Чш-ш-ш… — послышался едва различимый треск, когда лезвие сняло верхний слой дерева. На свет вышел свежий сердцевинный срез, и уже на нём он снова вырезал иероглифы.
В этом не было логики, не просматривалась стройная гармония — но в неровных линиях жило что-то дикое, настоящее, его собственное.
Мэн Чжифань подошёл ближе, посмотрел. Не сказал ни слова. Просто снова взял уголь и провёл по резьбе, подчёркивая неровные штрихи.
Они стояли рядом, плечом к плечу, молча разглядывая результат.
— Моя каллиграфия красива? — спросил Жун Чжао.
— Очень, — ответил Мэн Чжифань без тени сомнения. Взял его за руку, поцеловал пальцы и шепнул: — Ты научишь меня так же писать, если найдётся время?
Жун Чжао довольно хмыкнул:
— М-м.
— На днях научу, — пообещал тогда Жун Чжао.
К счастью, у Достопочтенного терпения хватило всего на два дня — иначе каллиграфия Мэн Чжифаня точно была бы испорчена навсегда.
—
Теперь та самая дощечка с иероглифами «Цуйюйцзюй» мелодично постукивала на ветру, словно напоминая о том, что этот дом жив — и в нём всегда будут двое.
Ночная вода в колодце обжигала холодом, от которого казалось, что просыпается каждая жилка под кожей. Жун Чжао сидел на низенькой скамейке, усталый до ломоты в костях, спина ныла ноющей тяжестью, ноги едва слушались, а мысли раз за разом проваливались куда-то в зыбкий полусон. Он задремал, склонив голову, но стоило холодной влажной тряпке коснуться его щеки, как сон мгновенно рассеялся, уступив место тяжёлой ясности. Он моргнул, молча взял ткань из протянутой руки и стал умываться сам, с тем же упрямством, с каким всегда отстаивал последнее слово.
Мэн Чжифань сидел рядом и не торопил, не предлагал лишних слов, просто следил за каждым движением, будто хранил ту незримую грань, за которой начиналась чужая гордость и старая привычка всё делать самому. Когда Жун Чжао выжал тряпку и отложил её в сторону, Мэн тихо спросил, почти не повышая голоса:
— Где-нибудь болит?
— Нет.
— Хочешь, я…
— Не надо.
От помощи он отмахнулся, как всегда, но едва поднялся, ноги предательски подогнулись, и Мэн Чжифань успел подхватить его ещё до того, как он успел упасть. Не задавая лишних вопросов, он крепко обнял его и легко поднял на руки, будто в этом не было ничего особенного.
Жун Чжао нахмурился, попытался сказать твёрже:
— Отпусти. Я сам.
— Я отнесу тебя, — сказал Мэн глухо, но твёрдо, чуть сильнее прижимая его к себе, будто от этого зависело больше, чем просто его спокойствие. — Я знаю, тебе не больно, ты бы справился и без меня. Но это то, что должен делать даосский супруг.
Жун Чжао замер.
Эти слова — «то, что должен делать даосский супруг» — словно заклинание, всегда срабатывало.
Он сдался. Прислонился к плечу, расслабился. К тому моменту, как они вернулись в комнату, он уже спал.
Мэн Чжифань уложил его, укрыл одеялом, поцеловал в лоб… и вдруг вспомнил, как ровно год назад этот человек уверенно заявил, что в его статусе сон давно излишен.
Не удержавшись, тихо усмехнулся а потом тоже лёг рядом — стараясь не разбудить.
Жун Чжао спал крепко. Его дыхание было ровным, глубоким, а от кожи всё ещё исходил лёгкий холодок свежей колодезной воды. Там, где их тела соприкасались, сначала было зябко, но вскоре тепло растеклось между ними, укрывая тишину.
Мэн Чжифань лежал с открытыми глазами, глядя ввысь — на новый полог из цветов геспериса, развешенный недавно. Мысли его текли, как ветер над гладью воды.
Только что… он был с Жун Чжао, по-настоящему.
И хотя характер у Жуна — стальной, тело у него оказалось на редкость податливым. Стоило слегка прижать — и уже оставался след.
А тот приглушённый стон, когда Мэн Чжифань вошёл в него… Будто пламя промчалось по груди, выжигая внутренности, оставляя горячее, чуть щемящее чувство.
Он перевернулся на бок и осторожно прижал Жун Чжао к себе, коснувшись губами его виска.
—
С тех пор, как они впервые слились в двойном культивировании, Жун Чжао начал замечать странные перемены в поведении Мэн Чжифаня.
Он не мог точно сказать, в чём дело.
Вроде бы всё как прежде: ласковый, внимательный, всегда рядом — держит за руку, целует в висок, если думает, что никто не видит. И всё бы ничего, если бы не этот взгляд… такой тягучий, как будто кто-то вылил в его глаза целый бочонок липкого мёда и размешал до густоты сиропа.
Фан Цзюхэ, будь он здесь, наверняка бы сказал: «Всё. Пропал твой смертный. По уши».
Жаль, сам Жун Чжао, несмотря на совместно прожитый год, в вопросах чувств всё ещё оставался, мягко говоря, не просветлённым.
Разве что… стал реже заглядывать в свой трактат Пути Бессердечия. Там, где на каждой странице одно и то же: «Последний меч к бессмертию — тот, что разрубает возлюбленного».
Советов, как выстраивать связь с дао-cупругом, в той книге не было вовсе.
Жун Чжао забросил её. Вместо этого погрузился в два других манускрипта — старые трактаты о дао-партнёрстве. Манускрипты он таскал за собой, читал до дыр, страницы у них уже загнулись, а углы потемнели от постоянного листания.
Он был уверен: перемена в Мэн Чжифане — его заслуга. Это упорство, это штудирование «партнёрских техник», это прилежание!
Вот только чего он не знал, так это того, что полгода назад, торопясь сбежать с горы по срочному делу, он благополучно оставил оба своих бесценных манускрипта раскрытыми прямо на столе.
Их первым делом увидел Мэн Чжифань, когда пришёл навести в комнате порядок.
—
В отличие от трактата о Пути Бессердечия, который можно было читать лишь направляя духовную силу, эти книги — самые обычные. Чёрным по белому, ясно и просто.
Сначала Мэн Чжифань даже не взглянул, просто закрыл их и хотел убрать.
Но стоило захлопнуть обложку — как взгляд зацепился за крупный, безжалостно броский заголовок:
«Как легко покорить сердце даосского супруга»
Под ней — вторая книга:
«Сто дней — и вы неразлучны: ускоренный курс влюблённых»
Мэн Чжифань: «…?»
Любопытство победило, он взял верхнюю книжку и начал листать.
Чтение быстро подтвердило: Жун Чжао действительно старался.
Все советы, какими бы глупыми они ни были — были воплощены в жизнь. Один за другим.
Например, «на свидании притвориться, что подвернул лодыжку». Или: «незаметно дать партнёру выпить из своей чашки, а потом сделать вид, будто это случайность, и смутиться».
Увы… у Жуна Чжао не хватало тонкости. Да и характер мешал. Его версии этих «романтических уловок» получались… своеобразными.
Так, во время совместных прогулок, он каждый раз намеренно выбирал самые кривые, каменистые тропы — и исподтишка пытался спровоцировать Мэн Чжифаня на падение, надеясь добиться эффекта “подвернувшейся ноги”.
Мэн Чжифань в какой-то момент даже начал подозревать, что его хотят убить.
Или ещё: в один прекрасный день в Обители Цуйюй исчезли абсолютно все чайные чашки. Осталась лишь одна — белая, явно использованная.
Пришлось пить чай из пиалы для риса.
На следующий день… пропали и пиалы.
…Теперь стало ясно. Всё это — из книги.
Прочитав до конца трактат под названием «Как легко покорить сердце дао-партнёра», Мэн Чжифань аккуратно вернул его на стол, в том же положении, как и нашёл.
Если раньше он относился к Жун Чжао с терпением, то теперь это терпение умножилось. Стало тёплым, почти неотделимым от нежности.
И с того дня их отношения сделали новый скачок. Ну, если быть точным — это чувства Мэн Чжифаня сделали скачок.
Но факт остаётся фактом: за год достичь совместной радости — редкость. И какая бы абсурдной ни казалась эта книга, вклад её трудно переоценить.
—
Сегодня Достопочтенный снова скучал. Вот и открыл трактат номер два — «Сто дней — и вы неразлучны: ускоренный курс влюблённых».
Читал его уже не раз. Но, как говорится, перечитывать — как заново открывать.
Хотя честно говоря, чувствовал: польза от этих двух манускриптов уже исчерпана. Все трюки испробованы, репертуар исчерпан. Надо бы спуститься в город за новыми.
Но лавка, где он тогда приобрёл эти «уникальные руководства», недавно была разгромлена. Поговаривали — за торговлю фальшивыми свитками.
Из кухни донёсся голос Мэн Чжифаня:
— Иди есть!
— Сейчас, — отозвался Жун Чжао, лениво встал и по пути сунул трактат обратно в хранилище.
На обед были свиная грудинка в соусе, холодные баклажаны с чесноком и сладкие рисовые шарики в вине, охлаждённые льдом.
Жун Чжао попробовал десерт — и счёл его слишком мягким. Вытащил из мешочка бутылочку периллового вина и подлил в пиалу Мэн Чжифаня.
—
Спустя немного времени двери спальни были плотно закрыты.
Несмотря на две кадки со льдом, в комнате всё равно стояла жара. Тела на постели сплелись, как ветви вьюнка: не отличить, где кончается одно и начинается другое.
Жун Чжао зажмурил глаза, откинув голову назад. Влага стекала по вискам. Перилловое вино жгло губы и кружило разум.
Он любил это чувство: когда мысли расплываются, а тело само выбирает, куда двигаться. Он тянулся к Мэн Чжифаню, касался губами, цеплял за шею, тёрся носом — как кот, что нашёл своё место.
Только в таких моментах — когда всё вокруг сливается в беспорядок, когда реальность теряет форму, — Жун Чжао ощущал, как внутри него поднимается что-то сильное, почти невыносимое.
Грудь наполнялась до краёв, словно кто-то вливал в неё смесь жадности, привязанности и странной, давящей тоски, от которой сжималось сердце.
Боль это была или блаженство — он не знал. Но всё внутри скручивалось в комок, дрожало от напора чувства.
Он не знал, как назвать это… но каждый раз, когда оно приходило, он чувствовал — этого достаточно. Больше ничего не нужно.
Именно поэтому он так любил быть с Мэн Чжифанем.
На Цуйюйшане не было посторонних, а сам Жун Чжао не страдал ложной скромностью. Всё, что между ними происходило, не ограничивалось стенами.
Под старыми деревьями, у ручья, в тёплых пещерах, на мягкой траве, даже у самого края утёса, залитого закатным светом — везде, где сердце подсказывало: сейчас.
А потом Мэн Чжифань завернёт его в одежду, понесёт обратно и аккуратно обольёт студёной колодезной водой.
Прохладно. Успокаивающе. Хорошо.
В сравнении с этим — быть запертым в комнате казалось скучным.
—
Лёд в кадках растаял. Образовавшаяся лужица только усиливала ощущение влажной липкости.
Жун Чжао едва мог открыть глаза — пот стекал с висков и щек, мешая дышать.
Мэн Чжифань, прижавшись к уху, прошептал:
— О чём думаешь?
— Думаю… можно ли выйти наружу, — с трудом выговорил Жун Чжао, чуть не прикусив язык, когда очередное движение пронеслось сквозь тело. — Жарко.
Он не хотел применять духовную силу — тогда улетучится и вино, и это туманное, почти мечтательное состояние.
— Куда? К колодцу?
— Ну… да, — он попытался оттолкнуть Мэна, хватаясь за плечо. — Не двигайся, я… сам дойду.
— Уверен, что встанешь? — Мэн Чжифань только усмехнулся и, не ослабляя хватки, аккуратно поднял его за талию. Голос был мягкий, обволакивающий: — Давай я понесу. Вот так…
Жун Чжао уже не мог вырваться.
На глазах — тёплая влага, в уголках — следы стыда и наслаждения. Тело дрожало всё сильнее, как натянутая струна, готовая сорваться.
Мэн Чжифань поднял его, прижал к себе и направился к выходу…
И вдруг замер. Что-то холодное кольнуло палец.
Он опустил взгляд — и увидел: тончайшая серебристая нить, острая, как бритва, обвилась вокруг пальца. Нити Нежности, сокрытое оружие Жун Чжао, само выскользнуло из рукава.
Мэн Чжифань: «…»
Жун Чжао, глядя исподлобья, прохрипел:
— Отпусти.
Он отпустил.
—
Спустя минуту Жун Чжао уже сидел, привалившись к старому колодцу. Пальцы вцепились в каменные кирпичи с такой силой, что на костяшках проступили вены.
А Нити Нежности — его личный, смертельно опасный артефакт — теперь покоился в руке смертного.
Как он его отобрал — непонятно. Кажется, тот просто поцеловал его пару раз… а потом всё утонуло в этой волне ощущения. И вот — Жун Чжао снова ничего не помнит.
Только блаженная пустота, будто мир на мгновение исчез, оставив лишь шорох воды, тепло касания и неясный, едва уловимый румянец в душе, который, как оказалось, был куда опаснее любой духовной техники.
http://bllate.org/book/14467/1280001
