Прошло всего несколько мгновений — а двое уже стояли на краю тихой улицы, где фонари робко ловили сумерки.
— Нет, — сказал Мэн Чжифань спокойно.
— Ты не можешь мне отказать, — не отступал Жун Чжао.
Он смерил его взглядом с головы до ног, прикинул что-то про себя и кивнул, точно сделал вывод:
— Я подниму тебя без труда.
— Всё равно нет.
— Почему?
Чуть раньше, обернувшись на хруст шагов за спиной, он увидел, как мимо прошёл человек с девочкой на плечах — та прижимала к щеке сахарный леденец и что-то напевала в полголоса, пряча лицо в волосы отца. Картина была почти волшебной.
Жун Чжао захотел того же.
Но получил отказ.
— Они — отец и дочь, — напомнил Мэн Чжифань, глядя куда-то в сторону, будто искал там спасение.
— А женщины? Некоторые сидят на плечах своих мужчин, и ничего.
Мэн Чжифань не нашёл слов сразу. Вздохнул — коротко и чуть громче, чем стоило бы.
Поняв, что упросить не получится, Жун Чжао со вздохом отступился:
— Значит, ты не хочешь?
— Не хочу, — ответил Мэн Чжифань и сказал это мягче, чем мог бы. Он быстро отвёл глаза, словно боялся, что взгляд всё выдаст, и сменил тему: — Вон, уже темнеет. Если не пойдём к озеру сейчас — не успеем на лодки.
— Ночью там светло, — сказал Жун Чжао. — На Праздник Лотосов весь пруд уставлен фонарями — они плывут до самого рассвета.
Мэн Чжифань посмотрел на него, слегка удивившись:
— Странно. Ты ведь почти не спускаешься с горы. Откуда знаешь про фонари на Празднике Лотосов?
— Лодочник сказал. — честно признался Жун Чжао. — Сказал, можно остаться на лодке до утра. И что многим нравится… оставаться там парами.
Мэн Чжифань вдруг понял, что у него перехватило горло — от чего-то такого простого, слишком простого, чтобы его можно было назвать словом.
— И ты взял лодку… на сколько? — тихо спросил он.
— На четыре часа, — сказал Жун Чжао.
***
Шань Инь держался на расстоянии — ни близко, ни слишком далеко. Он видел, как двое сели в лодку, как веслом они оттолкнулись от берега и скрылись в зарослях лотосов, растворяясь среди зелени, подсвеченной последними отблесками дня.
Он почувствовал — дело пахнет бедой и мигом вытащил яшмовый талисман-переговорщик:
— Фан Цзюхэ! Фан Цзюхэ!
— Я не оглох, — откликнулся ленивый голос.
— Беда! Беда великая!
Фан Цзюхэ издал сонное «мм?», сел, но, вспомнив склонность Шань Иня к панике, снова откинулся, зевая:
— Говори по порядку.
Шань Инь не стал мелочиться — сразу пустился в длинный рассказ: как Жун Чжао, знаменитый своим лютым нравом, чёрной славой и местом во всех списках мерзавцев под небом, теперь заполучил к рукам Мин Чэня. Как аватар Мин Чэня, не успев отрастить новые корни, стал на земле линьчжи, на которого и люд, и духи, и демоны глядели, облизываясь.
А главное — как всё закончилось тем, что Жун Чжао прочно прибрал его к рукам. Да не просто прибрал, а сделал «даосским супругом», да ещё и держит взаперти, морит голодом, и вся его участь горше самой худшей ссылки в Земли Скверны.
— Ты сейчас что сказал? — Фан Цзюхэ поднял голову. Глаза его чуть прищурились. — Ты сказал — супруг? Он его забрал в даосские супруги?
— Сам слышал! — клялся Шань Инь. — Своими ушами слышал, своими глазами видел.
— Понятно. — Фан Цзюхэ взял чашку с чаем, отпил. Голос по-прежнему нетороплив: — Ну, раз инкарнация нашлась, да и особых проблем вроде не случилось… когда возвращаешься?
Шань Инь чуть не уронил яшму:
— Что? Возвращаюсь? Я не возвращаюсь! Я должен вытащить Мин Чэня!
— Не вернёшься? — Фан Цзюхэ с глухим стуком поставил чашку и тыкнул в яшмовый амулет, словно хотел проткнуть им Шань Иня насквозь. — Ты что там устроил? Мин Чэнь спустился в мир проходить любовное испытание. Ты за ним зачем хвостом увязался?
— Испытание… любовное? — Шань Инь ещё несколько ударов сердца тупо переваривал это слово, пока не понял, что оно значит. — Ты хочешь сказать… это у него любовь такая?!
— Да уж не огненное же это испытание, — устало вздохнул Фан Цзюхэ. — Если уж до «супруга» дело дошло — значит, это именно оно.
— Но этот Жун Чжао же… он же…
— Это его испытание. — Фан Цзюхэ откинулся на спинку, глядя на расписной потолок, где под слоем старого лака мерцали звери и цветы, давно выцветшие от лампадного дыма. Взгляд у него на миг стал пустым, почти чужим, голос тоже сел — стал глуше: — Вмешаешься — погубишь не только его. Себя тоже. А может быть…
Он не договорил. И слова застыли где-то в трещинах старой балки.
Шань Инь напрягся:
— И что?
На лице Фан Цзюхэ что-то промелькнуло — быстрое, узелком спутанных мыслей, но тут же исчезло, будто и не было.
— Сожрёт его Небесный Путь, — буркнул он недовольно. — И тебя заодно. Так что не суй нос, возвращайся. Всё, с меня хватит.
И отключился.
Шань Инь остался с холодным, чуть влажным талисманом в ладони.
—
Лодка тихо покачивалась, разрезая лотосовые заросли.
Они вдвоём — ни к чему не привязанные, плыли куда-то среди темнеющего озера, пока над водой один за другим зажигались плавучие фонари. Тёплый свет дрожал в ряби, сходился и расходился, будто рой светлячков спустился прямо на воду.
Жун Чжао лениво глянул на это разноцветное мигание, скучающе отвернулся.
— Не нравится? — спросил Мэн Чжифань.
— Обычное зрелище, — ответил тот равнодушно. Он лениво сорвал головку лотоса, начал вытаскивать семена и разбрасывать их по дощатому полу. — Я живу слишком долго. Такое видел бесчисленное количество раз.
Мэн Чжифань молча собрал те зернышки, что упали на доски лодки. Снял с них тонкую кожицу, вынул сердцевинки и протянул обратно.
— Попробуй.
— Не буду… ммм.
Он не дал ему договорить — просто вложил горсть свежих, чуть влажных лотосовых зёрен прямо ему в рот.
С Жун Чжао иначе нельзя — всегда сперва скажет «нет», но если сделать шаг за него, всё примет, не перечит.
— Вкусно?— тихо спросил Мэн Чжифань.
Лотос был свежим, хрустящим, с лёгкой сладостью.
Жун Чжао пожевал, проглотил… и взял ещё одно зерно.
С лёгким взмахом рукава в воздух вспорхнули тонкие серебристые нити, зацепили две головки лотоса и вернули их обратно на палубу. Они мягко шлёпнулись на доски лодки.
Жун Чжао скользнул взглядом по Мэн Чжифаню. Без слов — но совершенно ясно.
Мэн Чжифань невольно рассмеялся. Начал очищать новые семена, краем глаза наблюдая, как Жун Чжао с хрустом уплетает один за другим. Зрелище было странным… и по-своему очаровательным.
Когда последняя лотосовая косточка исчезла во рту, у Жун Чжао был очень даже неплохой настрой.
Мэн Чжифань наклонился к воде, опустив ладони в озеро, чтобы сполоснуть пальцы.
В этот момент Жун Чжао вдруг вспомнил.
Он пошевелил пальцами — и мягкая нить, свернувшаяся в шелковистую спираль, обвилась вокруг талии Мэн Чжифаня и потянула его к себе.
— Днём ты кое-что обещал мне, — сказал он тихо, будто небо над ними стало вдруг ниже. — Пора держать слово.
Мэн Чжифань едва заметно замер — взгляд скользнул по темноте, по узким фонарям, что покачивались вдалеке.
— Здесь? Может, подождём, пока вернёмся? — он спросил это неуверенно, не отдаляясь, но словно всё ещё проверяя границы.
Жун Чжао не понял или не захотел понять. Лёгкая складка недовольства легла меж его бровей.
— Здесь.
Мэн Чжифань не стал больше возражать.
— Ладно.
Одинокий фонарик медленно проплыл мимо, тускло озарив одну половину лодки.
Другая же половина — в тени.
И в этой тени Жун Чжао оказался прижат к бамбуковому навесу.
Мягкое, влажное дыхание скользнуло внутрь, коснулось языка — и в этот миг всё внутри него замерло.
Поцелуй Мэн Чжифаня был был лёгок, как прикосновение перьев.
Но едва их дыхание смешалось — прикосновение стало глубже, настойчивее, чуть дерзко. Тёплый влажный кончик языка скользнул по верхнему нёбу, скользнул обратно, легко прикусил край, обвился, затребовал ответ. Лёгкий привкус лотосового сока раскрылся, растаял под языком, смешался с чем-то иным — терпким, живым.
Глаза Жун Чжао дрогнули — в зрачках на миг вспыхнул звериный инстинкт. Рука сама поднялась и сомкнулась у горла Мэн Чжифаня. Под пальцами перекатывался кадык — мягкий, уязвимый, как жизнь в утробе. Стоило чуть-чуть повернуть запястье — и…
Но поцелуй стал ещё глубже. Язык Мэн Чжифаня пробрался внутрь, разминаясь с требовательной настойчивостью. Пальцы сомкнулись на затылке, притягивая ближе.
Жун Чжао не ожидал — из горла вырвался тихий стон. Кончики пальцев невольно сжались, оставив на шее тонкую красную царапину.
Фонарь, качнувшись, медленно отплыл к другому борту. Тень, что скрывала их, растаяла — и мягкий свет фонаря выхватил двоих из темноты.
Поцелуй оборвался.
Мэн Чжифань опустил взгляд и встретился с его глазами.
Глаза Жун Чжао — обычно чёрные и холодные, как зимнее озеро, — сейчас были размыты, влажны, словно густая тушь растеклась под светом. На губах темнел след чужого прикосновения, алый и предательски живой.
Дышали они оба тихо, почти неслышно, но это дыхание обжигало щеки, касалось ресниц, как дрожь крыльев.
— Достопочтенный, — негромко сказал Мэн Чжифань. Он обхватил ладонью его запястье, чуть сместив пальцы, что всё ещё касались его горла. Не отдёрнул, не вырвал — просто сжал, медленно погладил костяшки. — Отпусти. Как же мне иначе учить дальше?
У Жун Чжао покраснели уголки глаз, губы вспыхнули влажным алым. На миг он замер, будто снова ощутил землю под ногами. Потом отпустил.
Он заметил на шее след от собственных пальцев и быстро отвёл взгляд. Голос прозвучал спокойно, как и всегда — будто прикосновение к льдинке.
— Продолжай.
Мэн Чжифань едва слышно хмыкнул, сдерживая смех.
— Простите за дерзость, — сказал он так, что в этих словах не было ни капли извинения. Он провёл пальцами по острым краям чужой челюсти, наклонился ближе:
— Открой рот.
Жун Чжао прищурился — бровь едва заметно дрогнула вверх. С каких это пор смертный смеет командовать им? Он уже открыл рот, чтобы отрезать эту дерзость…
— Ты… ммм…
Договорить он не успел. Слова утонули во втором поцелуе — куда глубже, чем первый.
То, что началось как лёгкое прикосновение, вскоре перестало быть невинным. Достопочтенный Жун оказался способным учеником. Ему не потребовалось много времени, чтобы из пассивного ученика превратиться в полноценного участника.
Плавучий фонарь уплыл куда-то вдаль, и лодка снова утонула в густой, глубокой темноте. Время от времени её тихонько качало, будто чьё-то дыхание трогало под самым днищем.
Если поцелуи Мэн Чжифаня были похожи на тихий подводный водоворот — мягкий, но неотвратимый, увлекающий за собой туда, где не видно дна, — то поцелуй Жун Чжао был совсем иным. В нём не было жалости, только жадный голод, хищная тяга, что не отступит, пока не выжмет всё до последней капли.
Привкус крови быстро перебил лёгкую сладость лотосовых зёрен.
Жун Чжао навалился сверху — колени упирались по обе стороны, запирая Мэн Чжифаня в узком пространстве под своим телом. Взгляд — чёрный, глубокий — застыл под полуопущенными ресницами, будто вся ночь собралась в этих глазах. Пальцы вцепились в предплечье Мэн Чжифаня — глубоко, почти до боли. Каждый поцелуй был как короткий укус: жадный и нетерпеливый.
Мэн Чжифань откинулся на борт лодки, плечи чуть дрожали. Одной рукой он придерживал Жун Чжао за плечо. Другая ладонь неторопливо скользила по его шее — поглаживала, сжимала, отпускала, будто усмиряя дикого зверя под пальцами.
Сбоку это могло бы выглядеть так, словно это не Жун Чжао держит его в плену, а он сам обнимает Жун Чжао, не давая ему упасть в собственную бездну.
— Тише, — выдохнул он сквозь разорванный поцелуй, голос лёгкий, чуть хриплый, но всё ещё ровный. Губы мягко коснулись его уха, слова растворились в тёплом дыхании: — Жун Чжао… помедленнее.
Тот чуть сбавил напор.
Совсем немного.
Он был слишком погружён в это — в чужой вкус, во влажное тепло, в чувство, что что-то живое прямо сейчас принадлежит ему и только ему.
Он не знал — то ли ему нравилось само это новое чувство, то ли именно с этим смертным оно ощущалось так… необъяснимо правильно.
Где-то на краю сознания мелькнула нелепая мысль — можно ли попробовать ещё с кем-то? Найти другого — и узнать, будет ли так же.
Но эта мысль прожила меньше удара сердца. Сгорела и исчезла — так же быстро, как мелькнула.
Лучше, чем Мэн Чжифань… таких просто нет.
Лодка мягко покачивалась на воде, пока вдруг не наткнулась на что-то под водой и не вздрогнула.
Этот лёгкий толчок вернул обоих в реальность. Оба моргнули, словно пробуждаясь из полусна, и тут же вновь увидели друг друга — на расстоянии дыхания.
Губы опухшие, влажные, с тонкой трещинкой.
Жун Чжао поднялся с его объятий, с невозмутимым видом, будто просто подремал у него на плече. Но влажно-красные уголки глаз, спутанные пряди волос, безмятежно-холодное выражение лица и покусанные губы… Всё это вместе смотрелось так, что у Мэн Чжифаня сердце забилось куда громче, чем хотелось бы.
— Всё? — спросил Жун Чжао. Голос его сорвался на хрип, что удивило его самого — слова повисли, и он чуть нахмурился.
— Не всё, — спокойно сказал Мэн Чжифань, не глядя. Смотрел куда-то за борт — на чёрные силуэты лотосов, что дрожали, как тени на воде. — Хочешь ещё научу?
— Научи. — Жун Чжао подумал и щедро добавил: — Позволю тебе ещё одну просьбу.
— Тогда иди сюда.
Жун Чжао подался вперёд, как велели. Мэн Чжифань мягко притянул его за талию — так легко, будто тот и вправду был совсем невесомый. Затем одним резким движением развернул его и прижал к холодному дну лодки.
Жун Чжао нахмурился:
— Мне не нравится так — — Жун Чжао хотел сказать это твёрдо, но голос снова предал его — фраза оборвалась.
Большой палец Мэн Чжифаня приподнял его подбородок, заставив запрокинуть голову и обнажить бледную шею. Затем он наклонился… и сомкнул зубы на его кадыке.
Язык обвёл, зубы мягко надавили.
…
Из глубины Лотосового озера донёсся грохот.
Лодка разлетелась в щепки и утонула.
……
Спустя какое-то время, на пустынном берегу вдали от шумного ночного базара, из воды выбрались двое — оба мокрые с головы до пят.
Точнее сказать, один выбрался сам, а другого вынесли за шкирку.
Взгляд у Жун Чжао был мрачнее лунной тучи.
Всё-таки лодка взлетела на воздух не сама — это его собственная, чуть сорвавшаяся сила разнесла всё в щепки. Для Достопочтенного, которому до Вознесения оставалось всего полшага, такое «несчастье» — позор.
Мэн Чжифань плюхнулся на берег, поперхнулся озёрной водой, выдохнул и тихо закашлялся — весь жар, вся пряная нега, всё туманное бесстыдство за пару мгновений утонуло в холодной глубине.
Опершись на ствол старой ивы, он вдруг тихо рассмеялся — смех был глухой, почти беззвучный, но с таким живым эхом, что казалось: это смеётся сама ночь.
— Чего ты? — буркнул Жун Чжао, глядя на него исподлобья.
— Да так… — Мэн Чжифань отмахнулся, снова закашлялся. — Ничего.
С виду оба выглядели так, что хоть сейчас беги к гадалке за отворотом бед.
Особенно Жун Чжао: его развязанные волосы, густые и длинные, как тень Небесного Дракона, тяжело спадали почти до щиколоток, напитанные водой, спутанные ряской, словно водоросли. Даже духовная энергия, которой он пытался их осушить, лишь жалко шипела, не справляясь с задачей.
— Шлёп. — Мэн Чжифань выжал край мокрого рукава, стряхнул воду с ладоней и взглянул на него из-под ресниц:
— Пошли обратно на гору Цуйюй. Хватит приключений на сегодня.
Жун Чжао молчал. Мысли его метались где-то между «Меня точно укусили. Вроде бы не понравилось, не так уж это было приятно…» и «Хотя… может приятно? Может, стоило бы попробовать ещё раз, уже не в лодке?
Но вслух этого он, разумеется, не сказал.
— Я помогу тебе вымыть волосы, — не глядя, предложил Мэн Чжифань.
Жун Чжао медленно вскинул глаза.
— Ты вымоешь? — переспросил он, будто пробуя слова на вкус.
— Угу. Осторожно, не дёрну.
У Жун Чжао волосы были такие длинные, что всякий раз, моясь сам, он случайно причинял себе боль.
Мокрые волосы, мокрые рукава, озёрная ряска — всё это вдруг стало неважно.
Жун Чжао ничего не ответил. Лишь одной рукой подхватил своего смертного — и уже в следующую секунду оба исчезли за туманным горизонтом, уносимые ветром в сторону горы Цуйюй.
http://bllate.org/book/14467/1279999
