Жун Чжао замер всего на миг — такого он никак не ожидал.
Он опустил взгляд. Рука Мэн Чжифаня, спокойно и твёрдо протянутая к нему, оставалась недвижимой. Лёд, сковавший межбровье Жун Чжао, дрогнул, словно ветер в ночном ущелье, но тут же застыл вновь.
Он снова посмотрел на Шань Иня. Нити Нежности, ещё тёплые, сухо хрустнули, сплетаясь в длинный меч. Лёгкий взмах — и алые капли не до конца впитавшейся крови взметнулись в воздух, несколько осели у самого уголка глаза. Они не пачкали — они лишь подчёркивали. Делали взгляд Жун Чжао пугающе спокойным.
Шань Инь ощутил, как по спине пробежал холодок. Этот человек — Достопочтенный, стоящий на пороге Вознесения. А он сам?.. Два процента от ядра… Один удар — и на перерождение, с пожитками или без.
— Я… Я просто проходил мимо. Увидел, что творится… несправедливость… и… — он сглотнул, бросив быстрый взгляд на Мэн Чжифаня. — Я не замышлял ничего дурного против… даосского брата Мэна.
Оправдание прозвучало жалко даже для него самого.
Жун Чжао не удостоил ответом. Он лишь сомкнул два пальца и едва дернул ими — словно отдавал немую команду. И невидимое ответило.
Тонкие, прочные, острые, как сталь, нити со свистом взвелись в воздухе. Переплелись, сомкнулись, сшили пространство — и Шань Иню остались только стены. Стены без выхода.
Меч в руке Жун Чжао тихо звенел, будто уже чуял вкус предстоящей крови. Он шагнул вперёд.
— Нет, стойте, я же… — Шань Инь всё же попытался, жалко и обречённо.
И вдруг Мэн Чжифань вмешался. Он протянул руку и легко коснулся запястья Жун Чжао — не ударом и не силой, а едва заметным, но твёрдым прикосновением, способным остановить меч.
Шань Инь издал сдавленный звук:
— Что за…?!
— Он только что спас мне жизнь, — спокойно сказал Мэн Чжифань, будто речь шла не о крови на полу, а о мелком недоразумении за вечерним столом. — Жун Чжао, отпусти его. Ты ведь можешь, верно?
Это была правда.
Ещё до того, как всё обратилось в хаос и резню, рядом находились лишь несколько человек. Если бы не Шань Инь, выскочивший из тьмы в нужный миг, у Мэн Чжифаня, возможно, не осталось бы ни руки, ни головы.
Жун Чжао и представить не мог, что кто-то дерзнёт тронуть его, когда он уже вынес приговор.
Он медленно повернул голову. Взглянул на ту самую руку — не дерзкую, не настойчивую, просто спокойную, обыденную, будто она взялась за запястье не бессмертного, а друга, которого просят не горячиться.
И в этом было нечто… оскорбительно домашнее.
— Ты решил учить меня, как мне поступать? — холодно произнёс Жун Чжао.
— Я не учу тебя. Я просто говорю с тобой, — ответил Мэн Чжифань, всё так же ровно. Его голос звучал мягко, но под этой мягкостью скрывалась несгибаемая настойчивость.
— Я не веду пустых разговоров, — отрезал Жун Чжао. — И тем более не выслушиваю чужие условия.
Но рука Мэн Чжифаня по-прежнему держала его за запястье. Спокойно, уверенно, без нажима — как будто этот разговор происходил не на поле боя, а где-нибудь в тени цветущей сливы.
— Тогда скажи: зачем тебе его смерть? — всё тем же ровным голосом спросил Мэн Чжифань.
Жун Чжао нахмурился.
Ему не нужны были причины, чтобы отнимать чужое дыхание. Это была его простая правда — молчаливая и чёрная, как горный грот под горой Цуйюй.
Никто раньше не смел задавать таких вопросов. Никто не требовал объяснений.
Это раздражало.
Он прикусил губу, и в памяти снова вспыхнул миг, как Мэн Чжифань держал Шань Иня — слишком близко. Внутри вспыхнуло что-то ещё горячее, чем кровь на лезвии.
— Он прикоснулся к тому что принадлежит мне, — произнёс Жун Чжао, и в его тоне слышалась уверенность, почти обида. — Он тронул моё. Отойди.
Шань Инь, съёжившись под стеной, хлопал глазами — жалкий, как мышонок под когтем хищника.
— Тронул твоё?.. — переспросил Мэн Чжифань. Он помолчал, словно что-то прикидывая. Затем резко потянул за его запястье — и, прежде чем Жун Чжао понял, что происходит, — заключил его в объятия.— Вот так?
Всё произошло слишком быстро. Достопочтенный Жун, с чьих рук ещё не обсохла кровь, вдруг оказался в чьих-то руках — чужих, тёплых, пахнущих ветром и смолой.
Он убивал — и потому все обходили его стороной, боялись, старались не дышать рядом.
А сейчас его держали так просто, будто весь его яд — лишь смешная угроза.
Меч в его руке бессильно опустился, едва цепляясь за пальцы тонкими багровыми нитями. Если прислушаться — можно было бы поклясться, что клинок дрожал вместе с ним.
— Вот так? — почти шёпотом повторил Мэн Чжифань, чуть склонив голову.
— …Да, — выдавил Жун Чжао, будто сам от себя не ожидал. Он попытался отстраниться, но пальцы соскользнули — и вместо этого оказался в ещё более близком объятии.
— Ты — мой даосский супруг. Он коснулся тебя, а значит, должен умереть.
Голос был твёрдый, но в нём уже не было ярости, только глухое упрямство. Слова звучали, как проклятие — или как признание.
Шань Инь смотрел на всё происходящее с лицом, в котором читалась полная дезориентация. Он с трудом узнал в этой хрупкой фигуре — в этой тихой, почти растерянной тени — того самого Жун Чжао, чья репутация пугала даже глав Двенадцати союзов.
— Это… вот это?.. — прошептал он себе под нос. — Это и есть та самая безжалостная Звезда Небесной Погибели?.. Маленький, худенький, растерянный — пойманный в чужие руки, как мотылёк в ладонь.… и вот так просто дал себя обнять?..
Мэн Чжифань думал примерно так же.
Он не считал Жун Чжао пугающим. Ну, разве что… немного вспыльчив. И с духовной силой у него, скажем, перебор. А что, разве не нормально для любого, кто выжил среди трещин Божественного Неба?
— Да, он, конечно, заслуживает смерти, — мягко согласился Мэн Чжифань, проводя ладонью по волосам Жун Чжао. Волосы были удивительно мягкие — напоминали пушистую шерсть зверька, что доверчиво спит у тебя на коленях. — Так что, Достопочтенный… это у нас что, приступ ревности?
Жун Чжао кивнул.
Где-то в глубине он помнил: ревность — одно из тех чувств, что положено даосским супругам. Говорили, что это укрепляет связь и даёт сладость в сердце.
— Но он ведь просто хотел помочь, — продолжил Мэн Чжифань, чуть наклонив голову. Его губы коснулись щеки Жун Чжао, легко, как лепесток. — Давай так: если сегодня ты не станешь проливать ещё кровь — я научу тебя тому, что на самом деле делают даосские супруги. Хочешь?
— Я умею, — буркнул Жун Чжао, морщась от этой близости, но не двигаясь.
—Ты не умеешь, — почти ласково возразил Мэн Чжифань, стёр с уголка его глаза тонкую полоску засохшей крови. Его палец скользнул к переносице, и ещё один поцелуй коснулся кончика носа — тёплый, влажный, сбивающий дыхание. — «Ты только ластишься, прижимаешься. А по-настоящему — ни разу.
Жун Чжао замер. От этих коротких касаний у него под кожей зашевелилось что-то странное — мягкое и колючее разом. Он коротко мотнул головой, будто стряхивая липкий сон, и шагнул вбок, отстранившись, будто пытаясь сохранить лицо, потом недовольно потоптался окровавленным сапогом по земле и бросил ещё один мрачный взгляд в сторону Шань Иня.
— Хорошо. Я отпущу его. Но если ты меня обманешь — что тогда?
Мэн Чжифань усмехнулся, и в этой улыбке было столько лукавой нежности, сколько в звёздном блеске росы на рассвете.
— Я же простой смертный. Ни силы, ни способностей. Если обману — можешь утащить меня на гору Цуйюй и запереть навеки. А потом возвращайся и добей всех, кого пожелаешь.
Звучало логично.
Жун Чжао задумался. Его даже немного убедили.
— Но я не знаю его имени. Если отпущу — не отыщу потом.
Мэн Чжифань бросил взгляд на Шань Иня — тот замер с видом обречённой мыши.
— Он представился. Я запомнил.
Жун Чжао всмотрелся в него, неуверенность проскользнула в его взгляде:
— А ты… правда скажешь?
— На горе ведь не сыщешь ни крошки съестного, — лениво заметил Мэн Чжифань, проводя взглядом едва заметную трещину в камне под ногами. — Если что, ты просто оставишь меня голодным на пару дней — и я сам всё расскажу. Разве нет?
Всё выглядело под контролем.
Жун Чжао подумал ещё немного, и, наконец, отступился от мысли о расправе. Более того — он с радостью взял Мэн Чжифаня за руку:
— Тогда пошли. Я у озера снял лодку — покатаю тебя под луной».
Шань Инь наблюдал всё это с таким лицом, будто только что увидел бессмертного, торгующего баоцзы на углу. Он крепко сжал в рукаве яшмовый амулет-гуся, ломая голову, как всё это теперь описывать Фан Цзюхэ.
«Инкарнация Мин Чэня превратилась в Линчжи, её забрал Звезда Небесной Погибели, теперь он его даосский супруг… иногда его запирают в горах и, возможно, морят голодом…»
— Бессердечная жестокость… беспредельная тирания… — пробормотал он в ужасе.
Но против Жун Чжао он всё равно был ничтожеством. А звать в Нижний Мир слабого, чахлого Фан Цзюхэ — и вовсе глупо.
Он ещё пытался сообразить, не сбежать ли под шумок, как вдруг поймал взгляд Мэн Чжифаня. Тот едва заметно моргнул — мол, катись отсюда, если жизнь дорога.
Шань Инь будто проснулся ото сна. Да, точно, о себе бы подумать!
Он торопливо сжал нефрит, пряча глаза, и растворился в переулке, не смея даже шагами потревожить эту зыбкую передышку.
Мэн Чжифань чуть улыбнулся и, всё так же не разжимая ладони Жун Чжао, повёл его прочь с этого заклятого места.
Шли они не торопясь, вровень, шаг в шаг.
— Куда ты? — вдруг напомнил Жун Чжао, с лёгкой досадой коснувшись его плечом. — Дорога к озеру — вон там.
— Спешить некуда, — отозвался Мэн Чжифань, переступая через обломок камня, сворачивая в узкий проход, а потом — к заброшенной колодезной шахте. Он легко подвернул рукава, будто всё это было частью ритуала, и принялся поднимать ведро с холодной водой. — Сначала — смоем всё лишнее.
— Что смывать? — Жун Чжао и правда не понял. Он смотрел на чёрную воду, отражавшую их двоих.
Мэн Чжифань нагнулся, зачерпнул горсть воды, плеснул себе на лицо — и от этого простого жеста вся тяжесть в воздухе чуть рассеялась.
Достал из-за пазухи сложенный белый платок — смочил — и потянулся к руке Жун Чжао.
Тот мгновенно дёрнулся, как дикая зверушка, отпрянул и спрятал ладони за спину.
Мэн Чжифань остановился, взглянул на него снизу вверх, и глаза его были ясные, как звёзды над горой Цуйюй.
— Не хочешь?
Жун Чжао насупился. В его голосе вдруг дрогнуло что-то уязвимое — непривычное.
— Ты… Ты что, боишься крови на мне?
— Нет, — сказал Мэн Чжифань просто. И в этих двух слогах не было ни тени лжи.
Немного крови — ничто по сравнению с теми культиваторами, что мечтали разорвать плотскую линчжи на части и сварить из неё пилюли.
Так что если подумать трезво — Жун Чжао не был для него страшен.
Напротив — странный, колючий — он всё же заслонил его от тех, кто давно бы снял с него кожу и не моргнул.
Потому и не вызывал он у Мэн Чжифаня отвращения — ни кровь на его рукаве, ни чужой страх на его сапогах.
Но Жун Чжао всё равно нахмурился:
— А зачем тогда просил вытереть руки? Разве не потому, что я страшен, когда убиваю… ммффф.
Слова его так и остались висеть в ночи, потому что Мэн Чжифань не дал им выпорхнуть. Платок мягко коснулся губ — и остальное проглотила ткань.
— Что за глупости, — усмехнулся он, стирая с его лица невидимые брызги крови. — Чистота теперь что — великий грех?
Жун Чжао замолк.
Этот смертный всё больше позволял себе лишнего — и хуже всего, что позволял ему это сам Жун Чжао.
Разозлиться не получалось — оставалось лишь молча опустить веки и дождаться, пока ему вытрут руки, как непутёвому зверьку после охоты.
Когда с последним мазком с ладоней исчезли все следы чужой жизни, Жун Чжао наконец выдохнул:
— А одежда?
— Какая одежда? — Мэн Чжифань вылил мутную воду из вёдра.
— Ты захватил сменную одежду?
— Нет. Но она ведь испачкалась.
Мэн Чжифань выжал платок, сложил аккуратно и спрятал за пазуху. Тёплыми пальцами щёлкнул по ресницам Жун Чжао, стирая крохотную каплю воды:
— Дома сменишь. До Цуйюйцзюй доберёмся — и сменишь. Сейчас не нас — лодка ведь ждёт. Если не хочешь пугать простых людей — спрячь кровь заклятием, разве ты не можешь?
— Могу, — обиженно буркнул Жун Чжао.
Но где-то внутри него что-то растаяло.
Всё оказалось так просто: никакого страха, никакой отвращённой брезгливости — просто нужно умыться и не разгуливать по берегу с запекшейся кровью на манжетах.
Пожалуй, только такой смертный и мог быть достоин жить под стенами Цуйюйцзюй, Обители Закалённого Нефрита.
Не тот, кто падает в обморок при виде капли крови. Не тот, кто ради целительной плоти готов разрезать всё живое.
Жун Чжао ещё раз глянул на его руку в своей ладони и мысленно кивнул сам себе:
он выбрал правильно.
Очень правильно.
***
Есть такая пословица: один раз обжёгшись — умнеешь.
После того как однажды потерял своего смертного, Жун Чжао сделал выводы. Отныне он не позволял Мэн Чжифаню просто болтаться позади. С тех пор он ходил только так — держал Мэн Чжифаня за руку.
— Жун Чжао, — вдруг окликнул его смертный.
Голос был ровный, но в нём слышался тёплый смешок — тот самый, от которого внутри всегда что-то едва слышно лопалось.
Жун Чжао остановился, чуть наклонил голову, внимательно глядя ему прямо в глаза.
— Что?
— Идёшь слишком быстро, — Мэн Чжифань шагнул вперёд, поравнялся с ним и, понизив голос, почти шёпотом добавил: — Видишь людей вокруг? Все парами, плечом к плечу. Руками друг друга касаются, близко держатся. А ты меня волочишь за руку — будто пса на верёвке.
Жун Чжао оглядел улицу.
И правда — по обе стороны шли парочки, то ли муж и жена, то ли просто любовники. Один к другому прижат, шёпот сквозь рукава, плечи вместе.
И только он — выделялся этой странной, холодной хваткой за запястье.
Он подумал, потом решил попробовать.
Взял Мэн Чжифаня под руку и притянул ближе:
— Положи голову на моё плечо.
Мэн Чжифань замолчал на пару секунд.
— Я, пожалуй, выше тебя. Чуть-чуть, — осторожно сказал он, отводя взгляд.
Чуть-чуть — это было сказано из жалости. На самом деле разница виднелась с первого взгляда: Мэн Чжифань был выше почти на голову, а Жун Чжао при всей своей страшной славе был тонок и миниатюрен, словно наледи весной — холодный и лёгкий.
С этой разницей в росте, попытка выглядеть как хрупкая девушка в объятиях возлюбленного выглядела… как минимум забавно.
Зато Мэн Чжифань умел подхватить момент и не дать ему рассыпаться. Он поднял руку, чуть подтолкнул Жун Чжао к себе, показывая:
— Зато ты можешь облокотиться на моё плечо. Вот так.
Он демонстративно потянул его за локоть.
И Жун Чжао, не успев отстраниться, действительно уткнулся лбом в его ключицу. И с характерной грацией «маленькой птички в ладонях» влетел прямиком в объятия своего смертного.
http://bllate.org/book/14467/1279998
