Моё представление о Сюй Ао оставалось на уровне нашей прошлой встречи: строгий, ироничный, почти неподвижный мастер фотографии. Поэтому, когда он сам открыл нам дверь — стоя, уверенно, — я невольно растерялся.
Но всё быстро прояснилось: он носил протезы. И скрывать этого явно не собирался.
На нём были шорты до колена — часть строгого костюма. Ниже — футуристические металлические конструкции, по форме напоминавшие вытянутую букву «C». Они выглядели впечатляюще, почти киберпанково — как из будущего, которое кто-то решительно притянул в своё настоящее.
— До ужина ещё полчаса. Можете пока осмотреться, поболтать с гостями, — сказал он, разворачиваясь. В этот момент я заметил: на тыльной стороне протеза, на изогнутой дуге, были выгравированы иероглифы — «Сюй» и «Ао», в свободной, почти необузданной каллиграфии.
Вау. Ещё круче.
Дом Сюй Ао — трёхэтажный особняк, светлый, просторный: белые стены, оттенки бежевого. Гостиная и столовая сливались в одно огромное помещение — настолько широкое, что, казалось, я мог бы перекувыркнуться там трижды подряд и ни разу не задеть мебель.
Шэнь Унянь, несмотря на молодость, был вхож в этот круг. Как только мы вошли, к нему сразу потянулись люди — кто-то знал его лично, кто-то просто понаслышке. Разговоры, как это бывает, крутились вокруг искусства: стили, направления, фамилии, большинство из которых ни о чём мне не говорили. Спустя какое-то время стало скучно.
Шэнь, похоже, это заметил. В паузе между репликами он слегка наклонился ко мне и кивнул в сторону стола с напитками и угощениями:
— Иди, развлекись. Только не потеряйся.
Я прошёл пару шагов туда, куда он указал. Обернулся — он уже снова смеялся с кем-то, легко, непринуждённо, как будто и не прерывался.
Иногда мне кажется, что в его глазах мне не двадцать, а десять. Это немного раздражает. Не потому что он пренебрегает — нет. Просто я хочу доказать, ему и себе, что уже взрослый. Что я не ребёнок, за которым нужно приглядывать.
Я взял стакан апельсинового сока и стал осматривать дом.
Жилище Сюй Ао насквозь дышало фотографией. Старинные камеры стояли на полках, как элементы интерьера; целые стеллажи были заставлены книгами о фотографии. На стенах — снимки. Не «работы» в традиционном смысле, а скорее — живые фрагменты: семейные будни, тёплые обеды с друзьями, моменты, которые обычно остаются вне кадра.
Я шёл вдоль стены, разглядывая всё по порядку, пока одна фотография не заставила меня остановиться.
Это был старый цветной снимок, судя по всему — с какой-то вечеринки. Мужчины и женщины, все азиаты, сидели за длинным праздничным столом. Ближе к объективу — молодой Сюй Ао. Вспышка высветила его лицо, делая черты резкими, почти графичными. Но взгляд мой притянул не он.
В самом конце стола, почти в тени, сидел другой мужчина.
Он был до странности похож на Шэнь Уняня. Только старше. И… мрачнее. На фоне общего веселья он один не улыбался. Смотрел прямо в камеру — холодно, пронизывающе, как будто за объективом скрывалось нечто, что он знал, но не мог принять. Его лицо — воплощение сдержанной, но ощутимой обиды. Она словно струилась из него, не поддаваясь времени и расстоянию.
Старые плёночные камеры часто ставили таймер — дату и время отпечатывали прямо на снимке. В правом нижнем углу краснели мелкие цифры.
Я прикинул и понял: фотографии уже двадцать лет.
— Это я. Молодой, — раздался за спиной голос. Я вздрогнул. Обернулся — Сюй Ао стоял рядом, тоже глядя на снимок. — В Штатах. Мы тогда собирались с группой китайских художников.
Он указал на фигуру в тени:
— А это — Шэнь Яо. Отец Шэнь Уняня.
Я и сам уже догадался. Слишком уж сильное сходство. Такие лица редко бывают случайностью.
Я проследил за его пальцем и вновь всмотрелся в мужчину на фотографии.
— Они действительно очень похожи.
Теперь я понял, почему тогда, в тот день, когда снял Шэнь Уняня с профиля, с сигаретой, он вдруг произнёс: «Похож». Тогда я подумал, что обидел его. А теперь понимаю — это было воспоминание. В темноте черты сливались с отцовскими: та же настороженность, та же отстранённая, почти тревожная аура.
— Ты что-нибудь знаешь о Шэнь Яо? — спросил Сюй Ао.
Я кивнул. Без слов. Потому что и так было ясно, о чём речь. Он имел в виду ту историю. Ту самую. Чудовищное убийство, которое Шэнь Яо совершил когда-то. Всё остальное, по сути, не имело значения.
— Когда-то Шэнь Яо был довольно известным художником у нас в стране, — начал Сюй Ао с тихим вздохом. — Но он считал, что достоин большего. Уехал за границу в поисках признания… и везде натыкался на стены.
В те годы у китайских художников за рубежом было своё коммьюнити. Пусть и из разных направлений, но собирались часто. Так Сюй Ао и Шэнь Яо и познакомились.
Сюй уже тогда считался талантливейшим — буквально восходящей звездой. Его первую выставку курировал сам Эшмейкин, патриарх арт-сцены. У Шэнь Яо всё было куда хуже: денег почти не осталось, жил на старых запасах, привезённых из дома, работы не было. Его прежняя гордость разбивалась об ужасающую реальность.
Никто не знает, с какими чувствами он опустился на колени перед Сюй Ао, умоляя познакомить его с Эшмейкиным. Сюй вспоминает лишь, как поднял его с пола, а у того были налитые кровью глаза и стиснутые до боли челюсти — будто в любой момент могли хрустнуть зубы.
— Я договорился о встрече. Должен был пойти с ним. Но моя мать внезапно серьёзно заболела — пришлось срочно улетать. Потом я уже услышал… что случилось. С тех пор часто думаю: что если бы я не организовал ту встречу, или пошёл бы с ним — может, всё было бы иначе… — голос Сюй Ао дрогнул.
Я всегда думал, что человек, столько лет снимавший войны, привык к смерти. И своей, и чужой. Но, видимо, это было не так.
— Учитель, это не ваша вина. Вы хотели помочь. Откуда было знать, что он сделает такое? — сказал я серьёзно. — Человек, способный сойти с ума, рано или поздно всё равно сойдёт.
Может, только такой фотограф, по-настоящему ценящий каждую человеческую жизнь, способен бросить вызов смерти и отправиться на фронт ради большего добра.
— Не будем об этом, — Сюй Ао покачал головой и жестом пригласил меня следовать за ним.
Мы прошли через гостиную и вышли во двор. Там стояла одноэтажная деревянная постройка. На двери — замок с отпечатком пальца.
Внутри было сухо и тепло. Камеры, сканеры, принтеры — от обилия техники рябило в глазах.
На одной из полок я заметил фотоаппарат, который раньше видел только в интернете. Его цена — больше ста тысяч юаней. А вокруг — объективы, штативы, «пушки». Глаза разбегались.
— Ты принёс, что я просил? — спросил Сюй Ао, протягивая ладонь.
— Да, — я порылся в кармане и достал коробочку с картой памяти.
Чувствовал себя первоклашкой, ждущим, как учитель проверит домашку. Внутри — тревога и робкая надежда на похвалу.
— Тут и с зеркалки, и с телефона… Не очень хорошо снято…
— Хорошо или плохо — это я скажу, — Сюй Ао вставил карту в ридер и стал просматривать снимки.
— Хорошая композиция… А здесь — классное настроение… — Его комментарии отличались от тех, что давал Шэнь Унянь. Тот смотрел глазами зрителя. Сюй — глазами фотографа.
Когда просмотр закончился, он вытащил карту и вернул мне. Затем открыл сайт и указал на экран:
— «Канна-мастерс» проходит раз в два года. Есть категория для фотографов до 21 года. Без ограничений по теме, технике или оборудованию. Отличный шанс для тебя.
Он пролистнул страницу. Приз: звание лауреата, профессиональная техника, плюс 10 тысяч евро гранта.
— До дедлайна осталось совсем немного. Если решишь участвовать — придётся поторопиться.
«Канна-мастерс»… Даже я, новичок в фотографии, слышал об этом конкурсе. Многие прославленные фотографы начинали свой путь именно с победы в этом состязании.
И я… тоже могу в нём участвовать?
— Участие ведь бесплатное. Что за страх? — Сюй Ао заметил мою нерешительность, нахмурил густые брови, лицо стало суровым. — Ты молод. Должен как можно чаще участвовать в конкурсах, хватать шансы.
Под его взглядом у меня даже сердце дрогнуло. Я поспешно кивнул:
— Д-да, учитель. Я обязательно поучаствую.
Он фыркнул сквозь нос — одобрил.
После этого он начал обучать меня пользоваться техникой в своей студии: как сканировать плёнку, печатать, работать за компьютером. Как включать лампы, настраивать температуру, проверять влажность… И чем дольше он объяснял, тем отчётливее я ощущал — будто он передаёт мне… не просто обязанности, а нечто большее. Как будто — завещает.
Это чувство достигло пика, когда он попросил меня протянуть правую руку и занёс мои отпечатки в замок на двери студии.
— Учитель, вы…
— Динь-динь-динь… — замок пищал, подтверждая ввод данных.
— На следующей неделе я снова уезжаю в зону боевых действий. Когда вернусь — неизвестно. А студия пустует. Можешь пользоваться ею, как своей, — сказал он, будто речь шла о чём-то обыденном.
Я остолбенел. Просто стоял и смотрел на него, не в силах осмыслить.
Семь лет назад он наступил на мину в самом пекле войны. Вернулся с ампутированными ногами. Все решили: всё — конец, тишина, закат. Но спустя семь лет он молча отрастил себе ноги из железа — и вновь собирается туда, откуда чудом вернулся.
Он ведь сам всё понимает. Его тело. Его шансы. Там, куда он едет, смерть — не гипотеза, а вероятность.
— Учитель… — Я хотел что-то сказать. Но каждое слово казалось пустым.
Он закрыл панель замка и улыбнулся — как мальчишка:
— Раз ты называешь меня учителем, ты должен понять. Кто-то живёт ради стабильности. Кто-то — ради любви. А кто-то — ради адреналина. И все они считают друг друга идиотами.
— Я, который гонится за «истиной», в глазах других — тоже дурак. Но ничего. Мир и так полон дураков, одним больше, одним меньше — не страшно, — сказал Сюй Ао, закрывая дверь мастерской и твёрдым шагом направляясь в сторону основного дома.
— Ветер стонет, воды Ишуй стынут… Герой уходит — и не возвращается! — громогласно прокричал он, заложив руки за спину. Голос его разносился над участком, проникал в самое небо.
Тут до меня дошло: сегодняшний ужин — не просто встреча друзей. Это прощание.
Весь остаток вечера я был как в тумане.
Хотя мы были знакомы совсем недолго, между нами уже зародилось нечто похожее на связь ученика и учителя. Я надеялся, что будет ещё много времени учиться у него… но всё оказалось иначе.
Длинный стол с белой скатертью, пламя свечей, аромат цветов. Сюй Ао смеялся, чокался с друзьями, наслаждался каждым мгновением. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри поднимается целый шторм мыслей и чувств.
— Что с тобой? Почему такой мрачный? — спросил Шэнь Унянь. Я, как всегда, не мог скрыть, что у меня на душе — всё отражалось на лице.
— Учитель возвращается в зону боевых действий. Ты знал об этом заранее, да? — спросил я.
На столе у каждого было два бокала: один для вина, другой для сока. Я с начала пил только апельсиновый, но теперь взял винный бокал и сделал глоток.
Это было виноградное вино янтарного цвета — ни красное, ни белое. Сладкое, фруктовое, лёгкое. Я сделал ещё глоток и допил остаток.
— Да, я знал. Но не недавно, — тихо сказал Шэнь, переливая своё вино в мой бокал. — Я знал это ещё семь лет назад. Он всегда собирался вернуться.
Это звучало вполне логично.
— Он говорил, что его путь — это путь к истине, — я смотрел на вино, медленно крутя бокал в пальцах. — Это и есть высшая ступень потребностей по Маслоу? Самореализация?
Шэнь Унянь задумался.
— Когда базовые потребности удовлетворены, человек почти неизбежно начинает искать что-то большее. Можно сказать, это древний инстинкт. Он старше логики. Старше культуры.
— А ты? У тебя есть стремления?
— Сейчас мои главные потребности не в самореализации.
Я осушил бокал и, услышав его ответ, с интересом взглянул на него:
— Не самореализация? А на каком уровне ты тогда?
Пять ступеней. Первые две — физиология и безопасность — он давно преодолел. Значит, остаются три. Если не самореализация, то третья и четвёртая. Четвёртая — уважение. В этом у него, похоже, тоже всё в порядке. Тогда…
— Любовь и принадлежность, — сказал он, будто подслушал мои мысли. — Сейчас я ищу… эмоциональную связь. И место, к которому принадлежу.
После того как Бай Цисюань разбил его очки, Шэнь Унянь больше их не носил. Пламя свечей отражалось в его зрачках, мерцало, как янтарь, — живое, тёплое, почти уязвимое.
Эмоции? Принадлежность? Шэнь Унянь — и об этом?
Он, кажется, уловил моё удивление и добавил, без нажима:
— Деньги решают многое. Но не всё.
С этими словами он лёгким жестом подозвал филиппинку, стоявшую неподалёку. Она подошла и снова наполнила мой бокал вином.
— Тогда желаю тебе поскорее найти, — сказал я, приподнимая бокал.
Он чуть улыбнулся, взял свой — с минеральной водой — и тихо чокнулся со мной.
Похоже, я выпил больше, чем думал. Кажется, каждый раз, как вино заканчивалось, бокал снова оказывался полным — без пафоса, почти незаметно. И вот я уже выпил несколько. Вино — не виски, конечно, так что до отключки, как в прошлый раз, дело не дойдёт.
Просто… когда вышел из тёплого зала в прохладную ночь, голова немного закружилась.
— Всё в порядке? — Шэнь Унянь поддержал меня под руку. Я и сам почувствовал, как слегка покачнулся.
Ночь окончательно опустилась. Гости были сыты и нетрезвы. Время шло к позднему. Люди один за другим начали прощаться. И вдруг, будто кто-то дал невидимый знак — или просто не выдержал первым — у двери мужчины разразились слезами. Не сдержанными, не тихими — а громкими, щедрыми, как у траурной процессии призраков.
— Унянь, проводи его немного. Пусть пройдётся, развеется, — сказал Сюй Ао. Потом, с весёлой грустью добавил: — Старина Янь, ну хватит уже. Я ведь ещё могу вернуться.
Он не успел договорить, как какой-то подвыпивший старичок с силой обнял его, чуть не сбив с ног.
— Дядя Сюй, мы пошли, — послышалось из-за спины.
Шэнь Унянь продолжал поддерживать меня, и мы уже собирались выйти, когда я оглянулся. Друзья обступили Сюя плотным кольцом. Что-то во мне — может, вино, может, что-то другое — толкнуло меня обратно. Я вырвался из рук Шэня и рванул вперёд.
Распахнул руки — и нырнул в общее объятие, закричал вместе со всеми:
— Учитель, вы обязательно вернётесь!
Сюй Ао улыбался во весь рот и кивал, сияя:
— Вернусь, обязательно вернусь!
Шэнь Унянь всё же вытащил меня из этого вихря.
Когда я обернулся, увидел: некоторых, как и меня, уже оттягивали прочь, а другие всё ещё вжимались в Сюя, упрямо, как будто от силы объятий зависело то, сбудется ли обещание.
— Как думаешь, он вернётся? — тихо спросил я у Шэня, пока тот вёл меня вперёд.
— Он же уже возвращался не раз.
— Это было раньше. Тогда он был моложе, здоровее…
— Умереть за мечту — для него, пожалуй, лучший конец, — сказал Шэнь.
Я задумался. Раньше мне казалось, что судьбу определяют еда и безопасность. А оказывается, есть и другие причины умирать.
Посёлок, где жил Сюй Ао, был огромен. Всё утопало в зелени, деревьях, водоёмах. Будто лесопарк, а не коттеджный посёлок.
У озера мерцали тёплые фонари. В темноте перекликались насекомые и птицы. Мы шли вдвоём, не встретив ни одного человека.
На окраине города звёзды видны лучше. Хотя и тут их было немного, но те, что были — светились особенно ярко.
— Шэнь Унянь, я подам заявку на «Канна-мастерс», — сказал я, глядя в небо. Я знал, что эти звёзды далеко. Но всё равно протянул к ним руку.
Он продолжал идти, не замедляя шага. Только коротко ответил:
— Угу.
Я замер с поднятой рукой, нахмурился:
— И это ты тоже уже угадал?
Ответа по сути не последовало — только голос с лёгкой усмешкой:
— Канна-мастерс проходит раз в два года. Пропустишь в этом — следующий через два. А за это время ты вылетишь из молодёжной группы. Сюй Ао не упустит шанс — он тебя уговаривать будет, и правильно сделает.
Вот такой он человек. Даже если будет продавать БАДы — разбогатеет в тот же год.
Я сжал пальцы, образовав из них импровизированную трубу, закрыл один глаз и снова посмотрел на звёзды — а потом перевёл взгляд на его спину.
— Шэнь Унянь…
Он обернулся в профиль — слегка, едва уловимо:
— А?
На редкость фотогеничный. Но терпеть не может, когда его снимают вблизи. Жаль, конечно. Я засмотрелся, а он в это время остановился — я же, наоборот, шёл дальше. То ли споткнулся, то ли ноги подвели, но в какой-то момент всё вокруг замедлилось. Я ощутил, как теряю равновесие и падаю вперёд.
Он успел — вытащил руку, поймал меня, попытался удержать… но не смог. Вес, инерция — и вот уже он летел за мной.
К счастью, тропинка у озера была узкая, а по краям — мягкая трава. Он приземлился прямо на меня, я — на землю. Всё обошлось.
— Ты не ушибся?.. Сяо Ай? — он поднялся на локтях, хотел встать, но вдруг замер: понял, что я сжал его галстук в кулаке.
— Я видел это во сне… — прошептал я, глядя на его лицо. Красивое, спокойное. Одной рукой всё ещё держал галстук, другой — провёл по его щеке.
Он опустил глаза, внимательно посмотрел на меня. Несколько долгих секунд — ни слова. Будто что-то взвешивал. Или всматривался. И только когда мои пальцы скользнули к уголку его губ, он наконец заговорил:
— Да? Тебе приснился сон с моим участием? И… что же я там делал?
Говорил негромко, этим своим особенным голосом — тёплым, влажным, будто дыхание касается кожи. И оно действительно касалось. Я чувствовал его на подушечках пальцев.
— Издевался надо мной, — прошептал я и провёл большим пальцем глубже, скользнув внутрь его рта, до упора в зубы. Те немного сопротивлялись, но я спокойно разжал их и коснулся мягкого, влажного языка.
Да, это был он — знакомый до дрожи, слишком узнаваемый. Именно он всегда заставлял меня глотать то, чего я глотать не хотел.
— А как именно издевался? — усмехнулся Шэнь Унянь. Его голос стал глухим, чуть смазанным — он слегка прикусил мой сустав, а тёплый язык продолжал играть с подушечками пальцев, будто никуда не торопился.
Я поймал себя на том, что начинаю вспоминать больше, чем собирался.
Я вытащил влажный палец, медленно провёл рукой сквозь его волосы — от виска до затылка, где начал мягко, но настойчиво давить. Второй рукой резко дёрнул за галстук, притянув его ближе.
Мы сближались — дюйм за дюймом. Ещё чуть-чуть — и наступил бы тот момент, когда всё, сказанное вслух, стало бы неважно. Мы бы начали ту самую демонстрацию “издевательства”. Но я вдруг замер.
Что-то было не так.
Я ведь знал, что делаю. Вино подсветило инстинкты, усилило тягу, но не лишило рассудка. Я не был пьян в слепую — просто оказался слишком близко к краю.
И внутри что-то дрогнуло. Не страх — нет. Но ясное, глухое ощущение: я совершаю ошибку.
Я сжал кулак на его галстуке. Потом — отпустил.
Он, видимо, решил, что это не конец. Пока я не убрал руку окончательно, Шэнь Унянь накрыл её своей ладонью. Нежно, но сдержанно. Он не приблизился. Не сказал ни слова. Просто опустил глаза — и удержал мою руку.
Его пальцы были широкими, тёплыми, уверенными. Не уклон, но и не шаг навстречу.
Разум шептал: он мягко отказывает. Но тело — не соглашалось. Оно кричало: он колеблется. Он ведёт игру — «нет», но ещё не совсем.
И между этими голосами началась какофония, слишком громкая, чтобы мыслить ясно.
— Чжун Ай?
Я не ответил. Просто застыл. Тогда он слегка встряхнул мою ладонь — как будто возвращал меня в реальность. Похоже, собрался подняться. Подался вперёд — и его колено невольно задело…
То самое место, что в последнее время отзывалось на всё слишком остро.
— Мм…
Я резко втянул воздух. А в голове наступила звенящая, оглушительная тишина.
“Маленький монстр”, дремавший в глубине, будто проснулся. Он встрепенулся с такой неестественной скоростью, словно всю жизнь только и ждал сигнала — и теперь с ликованием разносил по телу один-единственный догмат: желание. Проповедовал его, как одержимый сектант, не ведая границ и не щадя рассудка.
Когда импульсы добрались до мозга, началась битва — с рациональностью, с самоконтролем. И всё это длилось ровно до той секунды, когда не осталось ничего, кроме выжженного поля и пустоты.
Мозг больше не анализировал. Он плавился.
На этом всё: вражеский главнокомандующий пал, старые догмы канули в лету, и на руинах прежней веры воцарилась новая. Я стал приверженцем культа желания.
Движение, на миг застопорившееся, тут же вернулось в орбиту — даже ускорилось, будто кто-то нажал на перемотку. Я сжал затылок Шэнь Уняня, вдавливая его ближе, сам потянулся навстречу, приоткрыл рот, высунул язык — как будто мог догнать его первым, опередить само прикосновение.
Где-то на краю слуха прозвучал тихий смешок — неясный, ленивый. Возможно, в нём был смысл. Но у меня не осталось ни времени, ни сил, чтобы его искать.
http://bllate.org/book/14460/1278970
