[Прости за вчера. Срочно нужно было уйти. Когда у тебя будет время, сходим в кино? Заодно и поужинаем.]
Как и предсказывал Шэнь Унянь, Бай Цисюань на следующее же утро прислал сообщение и предложил новую встречу.
Я тоже сделал всё, как учил Шэнь Унянь: ответил, что поход в кино и ресторан — дорогое удовольствие, и предложил просто зайти к нему домой.
После этого я начал тревожно ждать ответа, и только спустя несколько часов он наконец прислал подтверждение:
[Только что был на совещании. Тогда давай в следующую субботу. Обещаю, на этот раз ничто меня не отвлечёт.]
Я даже не стал сразу отвечать ему, а в первую очередь сделал скриншот и отправил Шэнь Уняню.
[Получилось! Следующая суббота!!]
Шэнь Унянь, как обычно, ответил быстро, без лишних слов — просто напомнил, чтобы сегодня я пришёл пораньше.
Я написал "Хорошо" и вдруг заметил, что у него поменялась аватарка в WeChat. Он незаметно для меня поставил ту самую фотографию-силуэт, которую я снял вчера.
Значит, и правда понравилось... А я-то подумал, просто вежливо сказал.
Настроение с самого утра было отличным. После окончания работы в три часа дня я отправился в супермаркет у художественной галереи и, как полагается при визите в гости, купил немного фруктов.
Яблоки — те самые, что я как-то видел у Шэнь Уняня дома: маленькие, ярко-красные. Апельсины я выбирать не умею, поэтому продавщица помогла выбрать мандарины сорта сятан — пообещала, что если не понравятся, могу вернуться. Всё вместе стоило чуть больше сотни. Мне показалось этого мало, и на выходе я прихватил ещё коробку клубники.
На станции метро возле дома Шэнь Уняня я оказался в четверть пятого.
Пройдя через небольшой, но ухоженный садик у дома, я оказался у подъезда. Этот дом — "Циньюнь", построен в 1929 году, расположен в самом центре престижного района Утун. Красные кирпичные стены, белые лепные карнизы, всего семь этажей. У входа — табличка из меди с надписью: "Памятник архитектуры".
Я раньше тайком гуглил этот дом: в нём когда-то жили люди, чьи имена сейчас можно встретить в школьных учебниках по литературе.
Хотя я и не знал, сколько стоит аренда за год, но что-то подсказывало — сумма там не маленькая.
Шэнь Унянь жил на пятом этаже. Почти столетний лифт, как ни странно, работал бодро: стрелка над головой неспешно скользнула от «G» к «Ⅴ» всего за несколько секунд.
Казалось бы, я был здесь не впервые, но, может, из-за особого повода, сердце стучало так, будто я возвращался в родной город после долгих лет — с той самой странной смесью трепета и тревоги.
Как только двери лифта открылись, я сразу услышал лёгкие переливы фортепиано. Сначала решил, что кто-то из соседей репетирует, но, пройдя пару шагов к квартире Шэнь Уняня, понял — музыка доносится оттуда.
Неужели он не закрыл дверь?
Только подумал об этом, как металлическая решётчатая дверь неожиданно приоткрылась. Шэнь Унянь держал створку одной рукой, другой опирался на дверной косяк и, чуть склонившись вперёд, с улыбкой посмотрел на меня:
— Я думал, ты ещё задержишься.
Последние лучи заката струились сквозь ряд квадратных окон вдоль коридора, окрашивая его правую половину в тёплое золото.
Я невольно ускорил шаг:
— А ты откуда знал, что я уже пришёл?
Он посторонился, впуская меня, и закрыл за мной дверь:
— Я у окна сидел, увидел тебя.
Переобуваясь, я бросил взгляд на окно — на прозрачном столике стояла белая фарфоровая чашка, очевидно, он только что сидел именно там.
— Ещё и с гостинцами пришёл? — усмехнулся он.
Я только тогда вспомнил про пакеты с фруктами в руках.
— Я решил, что надо действовать по всем канонам визита к Бай-ге, чтобы было по-настоящему, — протянул ему пакеты. — И потом, ты ведь ухаживал за мной, когда я болел, потом ещё после пьянки — столько всего. Я ведь толком даже не поблагодарил.
Шэнь Унянь принял пакеты, с привычной вежливостью отмахнулся:
— Я-то что… это ты вымотался, — и понёс фрукты на кухню, а мне сказал располагаться в гостиной.
У стены стоял открытый проигрыватель в ретро-стиле. Игла медленно скользила по поверхности пластинки, и из динамиков лилась спокойная, обволакивающая фортепианная мелодия — почти магия.
Я пролистал стопку журналов у дивана и нашёл свежий выпуск о фотографии. С ним я устроился на диване.
Композиция, цвет, передача эмоций — работы профессионалов переполняли воображение, их творческая свобода казалась безграничной. По сравнению с ними мои попытки выглядели как детская игра в фотографа — наивная, лишённая меры и самосознания.
Сначала я просто сидел на диване, потом — прислонился к спинке, а через некоторое время и вовсе полулёг, держа журнал прямо над головой.
— Тебе удобно? — Шэнь Унянь наклонился вперёд и поставил на кофейный столик миску с вымытой клубникой.
Я опустил журнал и положил его себе на грудь, грустно произнёс:
— В мире, кажется, больше всего именно талантливых людей.
Он усмехнулся, но не стал спорить. Вместо этого спросил:
— А ты знаешь, как художнику проще всего прославиться?
— Создать нечто гениальное?
— Познакомиться с известным куратором и покровителями, войти в их круг, подружиться с влиятельными людьми, чтобы все запомнили твоё имя, — ответил он, вытирая руки салфеткой.
Я резко сел, удивлённый:
— Но это же...
Но что именно — я не смог толком объяснить. Просто казалось… так не должно быть.
— В XIX веке у французских художников был только один путь к славе — попасть со своими работами на выставку Академии художеств. Академия представляла государство, её авторитет был непререкаем. Картины, не допущенные до Салона, никто и не увидел бы, — он сел рядом, взял клубнику, неторопливо оборвал зелёный хвостик и продолжил: — Те, кто не прошёл отбор, создали собственную выставку — «Салон отверженных». И вот художники, чьи имена теперь знает весь мир — Сезанн, Моне — были в числе этих отверженных.
Он протянул мне клубнику, очищенную от хвостика, и добавил:
— Так что, талантов в этом мире хватает. А вот талантов с амбициями и умением воспользоваться шансом — их куда меньше.
— О, спасибо… — Я совсем не ожидал, что Шэнь Унянь не только помоет клубнику, но и удалит хвостики, а потом ещё и поднесёт к самым губам. Был просто ошарашен — и польщён до крайности.
Я протянул руку, чтобы взять ягоду, но он ловко отодвинул руку в сторону.
— Ртом, — спокойно сказал он и ещё ближе поднёс клубнику, слегка коснувшись моей нижней губы.
Мои ресницы дрогнули. Я крепче прижал к себе журнал, в попытке напомнить себе: это репетиция, учебная постановка, любовная симуляция, эффект Пигмалиона…
Я опустил взгляд, медленно разомкнул губы и впустил клубнику, зацепив её языком. Случайное прикосновение губ и языка к его пальцам было неизбежным — но он, в отличие от вчера, не отпрянул. Напротив, уверенно и без стеснения протолкнул ягоду глубже.
Когда его пальцы отстранились, я не понял — сделал он это специально или случайно — но подушечка его указательного пальца легко скользнула по моей нижней губе, оставив ощутимый след.
Во рту моментально вспыхнул вкус — кисло-сладкий, сочный, взрывной. В голове будто в горячее масло плеснули клубничный сок — всё зашипело, заискрило, зазвенело. Приятно и опасно.
Нет, это уже за гранью. Как этому вообще можно научиться? Это невозможно просто взять — и освоить!
— Пойду ужин готовить. Поможешь? — будто ничего не случилось, он спокойно поднялся на ноги.
Я, застывший, как статуя, с трудом проглотил ягоду и кивнул:
— А? Ага… Конечно! Я… могу помочь с подготовкой.
Мой дядя был классическим представителем патриархального уклада: если он зарабатывает и кормит семью, то к быту у него никаких обязательств.
Ду Цзиньчуань, его сын, тоже пошёл по его стопам — учиться не хотел, а вот копировать отца научился отлично. В результате вся домашняя работа ложилась на плечи моей тёти: готовка, стирка, воспитание — всё на ней. Иногда ей даже приходилось ссориться с дядей из-за меня.
Чтобы хоть как-то её разгрузить и доказать, что я не обуза, я старался быть полезным: выносил мусор, мыл посуду, складывал бельё всей семьи и, когда тётя задерживалась, заранее мыл и нарезал овощи к ужину.
Так что подготовка продуктов — не просто дело мне привычное, а почти рефлекс.
— Спаржу резать кусочками, а помидоры — дольками, правильно? — стоя у разделочной доски, я разложил вымытую спаржу в ровную линию.
— Да. Только срезай у спаржи основание — оно жёсткое.
— Такой длины подойдёт? — Я отрезал кусочек и показал Шэню Уняню.
— Ещё длиннее, — сказал он, обойдя меня сзади и накрыв своей ладонью мою, сжимающую нож. Вместе мы провели по стеблю спаржи, отмеряя нужную длину.
Эта поза была чересчур близкой. Казалось, будто в спину мне дышит пламя. Если бы было чуть тише, я бы, наверное, услышал, как у него стучит сердце. А если бы сосредоточился чуть ниже, то... возможно, почувствовал бы, что у него там «что-то есть».
Он убрал руку, но сам остался стоять вплотную:
— Скажи, а ты и правда не хочешь зацепиться за мой ресурс? Я мог бы стать твоим меценатом. Отправить тебя в творческие поездки, купить тебе лучшую технику, сам бы курировал твои выставки. Поверь, не пройдёт и пяти лет — и ты уже среди самых известных фотографов своего поколения.
Я когда-то слышал от старших ребят в фотокружке, что у многих художников есть могущественные покровители. Ещё со времён Ренессанса это было нормой. Но я и представить не мог, что это когда-нибудь может коснуться меня.
— Я… я никогда об этом не думал, — пробормотал я. Возможно, из-за нашей позы мне было трудно сосредоточиться на разговоре. Всё это больше походило не на предложение о спонсорстве, а на что-то запретное, непристойное.
— Это быстрая тропа, — шепнул он, всё ещё почти обнимая меня, скользнув губами к самому уху. — Я бы создал тебе образ: трагический гений, мечущийся между светом и тенью. Скажем, ты занялся фотографией, чтобы сохранить память о родителях. О том, как они погибли, возвращаясь с фотолаборатории, где печатали твои первые снимки…
— Семья — отличный инструмент. А погибшая семья — вдвойне, — добавил он тем же мягким голосом, который вдруг показался ледяным.
— Чёрт! — вскрикнул я. Рука дрогнула — и острое лезвие полоснуло по пальцу, глубоко, до ногтевого ложа. Кровь сразу выступила алыми каплями.
Я застыл на месте. Шепот за спиной, похожий на дьявольское наваждение, тоже замер.
— Я не поэтому занялся фотографией! Это не имеет никакого отношения к моим родителям, — вырвался я из объятий Шэнь Уняня и подставил раненый палец под струю холодной воды.
Ярко-красная кровь смывалась холодной струёй, уступая место розовой, свежей.
— Даже если бы их больше не было, я всё равно бы не стал использовать их ради себя!
Я был и зол, и обижен. Хотелось просто хлопнуть дверью и исчезнуть, чтобы больше никогда его не видеть.
Что он вообще о себе возомнил? Что для него значат другие люди? Их родители? Как можно говорить такие вещи?
— Дай посмотрю, — кран был закрыт, и Шэнь Унянь перехватил мою руку, прижимая к ране кухонную салфетку.
Я попытался отдёрнуть руку, но он держал крепко.
— Идём, я перевяжу, — сказал он и усадил меня на диван, сам же достал аптечку и принялся за обработку и перевязку.
В этот момент всё его равнодушие и язвительность будто растворились, словно их и не было. Но я-то знал: были. Боль в пальце — лучшее тому подтверждение.
— Ты только что перегнул палку, — впервые за долгое время я говорил с кем-то так прямо. — Извинись.
Я уже всё решил: если он не извинится, я сразу же уйду. Скажу стоп-слово и прекращу этот дурацкий эксперимент.
Как там было?.. Га… Галатея?
— Прости. Я был неправ.
— Га… — слова застряли у меня в горле. Он извинился слишком быстро, слишком легко. Я не был готов.
Он аккуратно заклеил рану пластырем, взял мою руку, посмотрел мне в глаза — и поцеловал мой пострадавший палец.
— Так что… не плачь больше.
http://bllate.org/book/14460/1278956
