— Мам, он ещё долго собирается здесь торчать?..
Комната тонула в полумраке. Вторая кровать уже опустела. Из-за двери доносился аппетитный запах еды, голос диктора с телевизора и намеренно громкий — почти вызывающий — голос Ду Цзиньчуаня.
— Ты уже взрослый, а всё не можешь его стерпеть? — раздражённо бросила тётя. — У него, кроме нас, на этом свете и родни-то больше нет. Я пригласила его на пару дней на Новый год — и что с того?
Судя по звуку, она с грохотом швырнула что-то на стол или в раковину — раздался резкий “бах”, от которого я вздрогнул, лежа под одеялом. Тётя, похоже, была на грани.
— Конечно, тебе легко говорить — ты ж с ним в одной комнате не спишь. А мне семнадцать, между прочим! В следующем году экзамены, а ты всё продолжаешь портить мне нервы…
— Кто тебе их портит-то, а? Я думала, он тебе с учёбой поможет — у него ж оценки хорошие. Сейчас любого студента найми — по двести в час, не меньше…
Наверное, она наконец поняла, что говорит слишком громко, — вдруг разговор оборвался, и послышался скрип раздвижной перегородки между кухней и гостиной. Их голоса сразу стали приглушёнными, как из другого мира.
Я медленно сел на кровати, выдохнул и начал застилать постель. Сначала свою, потом, тяжело вздохнув, принялся за ту, что оставил после себя Ду Цзиньчуань — скомканную, сбившуюся в ком.
— Сегодня около шести утра в одном из жилых комплексов нашего города произошёл трагический инцидент. Мужчина, страдавший так называемым ‘синдромом Красной нити’, спрыгнул с 23-го этажа. При падении он задел двух прохожих. Все трое погибли на месте…”
Я приоткрыл дверь — и как раз попал на выпуск новостей. Телевизор бесстрастно сообщал о новой жертве.
Синдром Красной нити — это загадочная болезнь, впервые зафиксированная чуть больше двадцати лет назад. Обычно проявляется у мужчин в возрасте от двадцати до сорока лет — они наиболее восприимчивы.
С началом болезни у пациента в груди появляется плавающая в воздухе алая нить, видимая лишь ему одному. Под кожей начинает распространяться мраморный узор кровавого цвета, и каждое затронутое место горит, словно его поливают кипящим маслом.
Но самое странное — как в старинных сказках, где нить судьбы связывает влюблённых, у каждого больного нить ведёт к другому человеку.
Этот человек, “связанный”, сам болезни не чувствует и нити не видит. Современная медицина до сих пор не может объяснить, по какому принципу он выбирается. Единственное, что известно — телесные жидкости “связанного” могут облегчить боль, но исцелить… исцелить может только одно — настоящая любовь.
Да, звучит как бред, но факт: вылечиться можно только тогда, когда “связанный” действительно полюбит заболевшего. Болезнь ли это? Мне кажется, это какое-то проклятие.
Грохот!
Я специально хлопнул дверью, чтобы тётя и Ду Цзиньчуань поняли — я проснулся. Как и ожидал, в столовой сразу наступила тишина.
Через минуту тётя уже распахнула дверь с натянутой улыбкой:
— Чжун Ай, проснулся? Иди-ка умойся, я только что закончила готовить баоцзы — горяченькие, ароматные! Твой двоюродный брат уже уплетает, всё думали, будить тебя или нет.
Я скользнул взглядом по угрюмому Ду Цзиньчуаню, угрюмо ковырявшему еду за столом, и улыбнулся:
— Я как только проснулся — сразу запах почувствовал. Тётя, вы не представляете, как я по ним соскучился. Наши баоцзы в столовой — и рядом не стояли с вашими.
Ду Цзиньчуань фыркнул — будто кто-то вслух заявил, что земля плоская. И выражение тёти застыло, как у человека, который только что с улыбкой вручил подарок, а его выкинули в мусорку на глазах. Не найдя, чем парировать, она просто запихнула ему в миску ещё один баоцзы.
— Ешь быстрее, потом — за учебники. Тебе семнадцать, между прочим! Через год — экзамены! А ты сидишь, еду жуёшь как улитка. Вон, твой брат в своё время — и за едой, и в автобусе, и в туалете — всё с книжкой!
Ду Цзиньчуань сжал губы. Его взгляд — сначала надменный — медленно потемнел, стал тяжелым, почти враждебным. Он резко поднялся, схватил баоцзы из тарелки и молча ушёл к себе, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла.
— Ну вот, посмотри на него… Стоит только слово сказать — уже истерика, — с досадой пробормотала тётя. — Живёт уж слишком хорошо, вот и обнаглел. Пусть бы пожил немного впроголодь — глядишь, благодарность проснулась бы.
Я дипломатично промолчал и скрылся в ванной. Иногда уединение — единственный способ остаться в живых.
— Кстати, Чжун Ай! — крикнула тётя, перекрикивая шум воды. — Сегодня не забудь — вечером у соседа, у дяди Бая, ужин, будем встречать Новый год вместе. Его сын, Бай Цисюань, возвращается, ты же помнишь? Говорят, в Цзяньше большие деньги зарабатывает. Вы ведь хорошо ладили. Скажи, у него там девушка есть? Не звонил?
Я, с пеной на губах, едва не подавился щёткой.
— Это не я интересуюсь! Это его мама просила узнать. Сказала, он вчера позвонил и вдруг заявил, что кого-то приведёт на ужин. А кто это, не говорит — мужчина, женщина, друг, подруга… тайна века, ей-богу.
— И как встречать — непонятно! Если просто друг — это одно, если девушка — совсем другое дело. Вот вы, молодёжь, совсем не понимаете, как это — быть родителем…
Семейство Ду состояло из трёх человек. Мой двоюродный брат — бунтарь по профессии, на слова тёти реагировал, как на спам в почте: сразу в корзину. Дядя — занят зарабатыванием денег, а дома изображал местного императора, которого ничто не должно беспокоить. Единственная, с кем моя тётя могла поговорить по душам, была тётя Хань, мама того самого Бай Цисюаня из соседней квартиры. А когда возвращаюсь я — собеседников становится аж двое. Какая роскошь.
— Да мы в последнее время особо и не общались, — ответил я, пытаясь не наглотаться зубной пасты.
Бай Цисюань был старше меня на пять лет. Когда мои родители погибли, и меня определили в тётину семью, ему как раз исполнилось восемнадцать — закончил школу и готовился к институту.
Лето тогда стояло такое, что даже комары сдохли от жары. Я вышел выбросить мусор — и вернулся к запертой двери. Ду Цзиньчуань, как настоящий стратег-подонок, дождался момента и закрыл за мной дверь. Стучался я долго, но внутри — тишина, гробовая. Я понял: не откроет. И сел прямо на пол, в коридоре.
Просидел я там, наверное, часа два. Лицо и майка пропитались потом, будто я не мусор выносил, а марафон бежал. И вот — соседняя дверь приоткрывается. На пороге — Бай Цисюань. Удивился, конечно, увидев облепленного жарой подростка на коврике, но ничего не сказал. Просто спустился вниз. Минут через десять вернулся с коробкой — похоже, с посылкой — под мышкой. Возился с ключами и спросил, почти как мимоходом:
— Ты из соседней квартиры?
Я поднял голову:
— Типа того.
Он усмехнулся:
— Что значит — “типа того”?
— Я у них просто временно… живу.
— А ты чего не заходишь? Ключи забыл?
Я обхватил колени, уставился в потрескавшийся бетон под ногами и только спустя паузу выдавил:
— …Двоюродный брат не открывает.
Он будто бы сразу всё понял, кивнул:
— А-а, то есть этот криволицый из соседней квартиры — твой братец?
Я быстро глянул на плотно закрытую дверь и почти шёпотом сказал:
— Тише. Услышит — опять истерику устроит.
Улыбка у него стала шире, даже немного ленивее. Он чуть отступил в сторону, открывая передо мной проход:
— Заходи. Тут хоть не так жарко.
Внутри было прохладно. Его улыбка, слова, и даже та бутылка солёной газировки, которую он достал из холодильника, — я помню всё до мельчайших деталей.
Ребёнок, не получивший любви в доме, рано или поздно начинает искать её снаружи. Так рождаются “белые луны” всех этих банальных романов — светлые образы, которые невозможно забыть. Можно сказать, я влюбился в Бай Цисюаня потому, что мне не хватало тепла. А можно и честнее: я просто не мог не влюбиться.
С тех пор, год за годом, я ждал каникул. Ждал, когда Бай Цисюань вернётся домой. Ждал хоть нескольких дней, которые можно провести рядом с ним.
Половая принадлежность теряла значение. Любить его стало единственной вещью, которая приносила мне радость в чужом доме, среди чужих людей.
Когда я узнал, что он поступил в университет в Цзяньше, а потом, скорее всего, там и останется, я тоже выбрал университет в Цзяньше. Не потому, что преследовал — просто хотел быть ближе, там, где есть шанс.
Но как назло, в мой первый год он уехал по обмену за границу. Мы разминулись. Когда он вернулся — закрутился с практикой, подработками, адаптацией. Встретились мы лишь в самом конце моего первого курса, за полгода до сегодняшнего дня.
Я собрался с духом и пригласил его на ужин. Возможно, во мне ещё жила та наивная смелость, присущая подросткам. Или… я просто слишком поверил в то, что его случайные прикосновения, мягкие слова и улыбки были не просто так.
В любом случае — я признался.
Разумеется, всё закончилось катастрофой.
Жаркий день, звон цикад, шипение открытой бутылки солёной газировки, прохладный воздух кондиционера — всё, что когда-то было моим светлым воспоминанием после смерти родителей, в тот день стало тяжёлым, словно занозой.
Он, конечно, сказал, что продолжит считать меня младшим братом. Что не осуждает. Что не будет сторониться.
Но как я после этого мог продолжать звать его «братом»?
С той самой встречи я больше сам ему не писал. Он пару раз звал меня куда-то, но всегда — с друзьями. Я не знал, зачем. Что это вообще было? Попытка сделать вид, будто ничего не произошло? Но тогда лучше бы он оттолкнул меня по-настоящему. Лучше бы накричал. Сказал, что я псих и извращенец.
По крайней мере… если бы он тогда сказал это прямо, я бы не стал и дальше тешить себя надеждой, не цеплялся бы за иллюзию, что от него ещё можно что-то получить.
В пять тридцать вечера мы всей компанией — вчетвером — отправились на ужин. В машине оставалось одно свободное место, и по пути мы захватили тётю Хань, маму Бай Цисюаня.
Она села между мной и Ду Цзиньчуанем, став идеальной перегородкой и живым буфером — благодаря ей, мне не пришлось всю дорогу сидеть, напряжённо сторожа, как бы ненароком не задеть его рукой или коленом.
— Ай-ай-ай, Цзяньши и впрямь тебя преобразил! — засмеялась она и смахнула рукой мои волосы со лба. — Чжун Ай, ты стал настоящим красавчиком! Щёчки такие, будто сейчас сок из них потечёт.
— Это не Цзяньше, это моя тётя постаралась. За эти дни откармливает меня, как новогоднего кабанчика, — улыбнулся я, позволяя ей делать из моего лица вареники.
— Вот умеешь же ты говорить! — захлопала она в ладоши и, повернувшись к моей тёте на переднем сиденье, добавила: — Нам бы такого сына. А то наш балбес… одно расстройство. Ни девушку не приводит, ни про свадьбу не заикается. Говорит, до тридцати вообще об этом думать не хочет!
Моя тётя тут же оживилась, и повернулась к ней на полоборота:
— Так всё-таки сегодня не девушку домой приводит?
Мои губы сами собой сжались в тонкую линию. Пальцы, лежащие на коленях, невольно начали сжиматься в кулак. Я знал, что не имею права ничего ждать, не имею права ревновать. Но всё же внутри мелькнула мольба — пусть скажут «нет».
— Кто ж его знает… — вздохнула тётя Хань. — Он сказал, что не девушка. Ну… значит, не девушка.
Ресторанный зал был просторным, отдельным, за большим столом собрались с десяток родственников со стороны семьи Бай. Бай Цисюань сам поехал в аэропорт за своим другом — тем самым. Хоть и просил не ждать, никто из присутствующих так и не прикоснулся к еде.
Когда нельзя есть, приходится говорить. Политику — не все поймут. Звёзд — не все знают. А вот события, что недавно всколыхнули город, — тема универсальная.
— Вы видели сегодня новость? — встрепенулась одна из тётушек со стороны Бай. — У нас в городе один с красной нитью с балкона сиганул — и двоих прихватил! Вот скажите, это не вредительство? Чистой воды терроризм! Помните того, кто на машине людей сбивал — вот один в один!
— Я тоже видела, — подхватила моя тётя, пока раскладывала салфетки. — Я как раз баоцзы лепила, телевизор включен был. Такие люди, вот честно… живыми вредят, умереть не могут — тоже вредят. Таких вообще на улицу выпускать нельзя. Надо их всех изолировать, и точка.
— А вы помните, — подхватила третья, — как один из них запер свою "панацею" в подвале? Когда её нашли, она уже была почти мумия. Ужас какой…
Трупы, похищения, страсти-мордасти — звучало достаточно пикантно, чтобы пробудить интерес даже у Ду Цзиньчуаня. Он, что случалось крайне редко, решил вступить в разговор взрослых.
— Разве у больных синдромом красной нити не один-единственный Лекарь? — сказал он. — Если этот человек умирает, то и сам больной обречён — отравление только усиливается, и о выздоровлении можно забыть. Так зачем тогда убивать его? Это же курицу, несущую золотые яйца, зарезать. Он что, не знал, что сам себе подписывает приговор?
В международной терминологии человека, связанного с больным Красной нитью, называют «Cure» — Лекарство. Наши учёные не растерялись и придумали свой вариант — Антидот. А в народе говорят просто: Лекарь.
С самого момента заражения пациент чувствует, где находится его антидот. Как авиадиспетчер знает местоположение самолёта, так и больной Красной нитью — всегда знает, где его единственный шанс на спасение.
Эта односторонняя способность и стала причиной множества трагедий — похищения, преследования, насилие. Поэтому людей с этим синдромом в обществе часто боятся и сторонятся.
Чтобы как-то это урегулировать, страны объединились и создали международную организацию — Бюро контроля Красной нити. Оно занимается как наблюдением за больными, так и исследованием природы болезни.
Они не только следят за заражёнными, но и ведут что-то вроде биобанка — хранят образцы телесных жидкостей “антидотов”, наподобие банка костного мозга.
Если нужный человек уже сдавал материалы в базу, пациент может подать заявку на экстренную помощь. Но получить доступ — это ещё не значит получить согласие. “Антидот” — не пробирка с лекарством, это живой человек. Он может передумать, испугаться, попросить о защите, вплоть до принудительной изоляции от пациента.
Суициды среди носителей стали в последние годы почти обыденностью. Все вокруг говорят о заботе, о поддержке психического здоровья, но раз болезнь редкая — на деле всё ограничивается громкими лозунгами. Реальных изменений — никаких.
— У меня есть знакомый в Бюро, — внезапно сказал отец Бай Цисюаня. — Так вот, по его словам, телесные жидкости — не одинаковы по силе действия. Самое эффективное — кровь. Чуть слабее — спер... эээ, прочие, вроде слюны, пота, слёз. А если человек никогда не пробовал самое сильное средство, то при первом контакте с кровью “антидота” легко может потерять контроль…
— Хорошо ещё, что как только диагноз подтверждён, Бюро сразу уведомляет и работодателя, и местное сообщество. а то как жить, зная, что кто-то может за тобой следить? — прокомментировала моя тётя.
В этот момент официант провёл в зал новых гостей.
— …все они потенциальные преступники, — успела договорить тётя.
— Что это вы тут такое страшное обсуждаете? С Новым годом, с Новым годом! Извините, что заставили ждать, — бодро заговорил вошедший первым Бай Цисюань. Он сиял от улыбки, скинул куртку и, как будто это само собой разумеется, повесил её на спинку стула рядом со мной.
Я сразу понял, что он собирается сесть рядом. И, как человек, страдающий от безответной любви к гетеросексуалу, был не до конца уверен, справлюсь ли я с этим испытанием.
Я не актёр, не умею скрывать чувства. В тот момент, когда наши взгляды встретились, он сразу всё понял. Его рука замерла на спинке стула, а затем он медленно убрал пальто обратно к себе.
— Да ерунда, мы тут просто болтали, — поспешно замяла тётя, излучая улыбку, которой могла бы топить лёд. — Цисюань, ну так расскажи уже, кто твой гость?
Я до этого момента смотрел только на Бай Цисюаня и был слишком напряжён, чтобы замечать других. Лишь теперь перевёл взгляд на стоящего за ним человека — и на секунду оторопел. Ага. Теперь понятно, отчего тётя вдруг расплылась в такой улыбке.
С ним пришёл мужчина. Высокий. Настолько высокий, что даже Бай Цисюань со своими метрами восемьюдесятью пятью выглядел ниже сантиметров на пять.
На нём был идеально сидящие чёрное пальто, под ним — водолазка того же цвета. Ни украшений, ни лишних деталей — только серебряная оправа очков на прямом носу. Всё чётко, строго, чисто. Широкие плечи, тонкая талия, лицо… лицо — будто из витрины. Красота не просто броская, а вызывающая. Такая, от которой не отвести взгляд и которая вызывает раздражение у всех, кто привык считать Бай Цисюаня эталоном.
Я, например.
Впервые в жизни я увидел человека, который выглядит так, будто его отрендерили в 3D-программе, а потом случайно выпустили в реальный мир.
— Это мой старший товарищ со времён учёбы за границей, — сказал Бай Цисюань, небрежно перекидывая пальто на другое кресло. — Шэнь Унянь. Он на пару лет старше меня. Недавно вернулся в Китай. Родных тут у него нет, а встречать Новый год в одиночку, согласитесь, грустновато… Вот я его и пригласил.
Он взял своё пальто и пересел, уступая место:
— Давайте так: я сяду с краю, а гость пусть садится внутрь.
Так Шэнь Унянь оказался рядом со мной.
Чувства были смешанными: разочарование и облегчение слились воедино.
— Простите за вторжение, — прозвучал рядом низкий, чуть хрипловатый голос.
И вместе с ним — тонкий, почти невесомый аромат. В нём было что-то холодное, но не металлическое, а природное, как от свежевыжатого воздуха после грозы. Едва ощутимая сладость, будто влажный лепесток цветов зацепил подол на сырой улочке.
Бай Цисюань начал по очереди представлять собравшихся. Когда дошёл до меня, сказал просто:
— Это тот самый младший брат, про которого я тебе рассказывал.
Он… рассказывал обо мне?
А зачем? В каком контексте? Что именно он сказал?
В голове тут же закрутился ураган. Я на секунду потерял связь с телом, и когда осознал себя, то понял, что уже тяну руку.
— Здравствуйте. Я Чжун Ай.
Шэнь Унянь опустил взгляд на мою ладонь. Несколько секунд он не шевелился.
Я уже начал неловко отводить ладонь, когда он наконец медленно поднял руку и произнёс:
— Приятно познакомиться.
Рука у него, как и всё остальное, была большая. Когда он пожал мою — показалось, будто моя ладонь целиком исчезла в его. Удивительно: от него веяло холодом, но кожа его была тёплая. Нет — горячая. Даже обжигающе горячая.
Мне стало не по себе. Я чуть быстрее обычного убрал руку. Его длинные пальцы при этом скользнули по тыльной стороне ладони, оставив на ней чёткую, почти физически ощутимую линию жара.
Я незаметно стёр ладонью это ощущение, только спустя время прогнав это странное тепло.
ПКогда подали блюда, разговор за столом, как и ожидалось, немедленно сосредоточился на Бай Цисюане и Шэне Уняне. Родственники, как только им дали реальный повод, уже не отпускали новых героев вечера: один спрашивал про жизнь за границей, другой про работу, третий — по давно проложенной дорожке — про “когда уже женишься”.
Бай Цисюань, как всегда, легко уворачивался от тем, которые не нравились. Он с улыбкой перевёл стрелки:
— Дядя, вы всё ещё рыбачите? А то я смотрю, вы стали ещё загорелее, чем в прошлый раз…
— Хватит увиливать! — всплеснула руками тётя Хань. — Жениться, семью завести, детей родить — это же нормально, чего тут избегать? Правда, Сяо Шэнь?
Шэнь Унянь как раз поднёс к губам стакан. Его имя прозвучало немного неожиданно, но он не смутился. Лёгкое движение бровей, аккуратно поставленный стакан — и вежливая улыбка:
— Хм… завести семью, растить детей — да, это вполне естественно. — Он мельком взглянул на сидящего рядом Бай Цисюаня, чьё лицо всё ещё сохраняло выражение сдержанного отчаяния, и добавил с лёгкой усмешкой:
— Но Цисюань ещё молод, ему некуда торопиться. Вот я чуть постарше — может, тётя и дядя сначала подумают, как бы мне пару подыскать? У вас-то глаз точно лучше, чем у меня.
Если Цисюань ушёл от вопроса, как истинный уклонист, то ответ Шэнь Уняня был эталоном дипломатии. Старшее поколение расцвело от восторга — обещали, что в следующем году он непременно влюбится, а через год станет отцом.
— Сяо Шэнь, мы ведь всерьёз воспримем твои слова!
— Скажи, кто тебе нравится? Чтобы мы знали, на кого смотреть.
— А если старше тебя — подойдёт?
Шэнь Унянь сделал вид, что задумался, а потом неожиданно серьёзно ответил:
— Нравятся... послушные. Чтобы младше меня.
— Телосложение — стройное. Кожа светлая…
Классика жанра — всё в лучших традициях «белое, худое и молодое». Я едва заметно отвернул лицо и закатил глаза про себя, но всё же не удержался — перевёл взгляд мимо него, на Бай Цисюаня. Кто знает, когда мы ещё увидимся. Сейчас хоть украдкой, хоть мельком — но хотелось запомнить каждую черту.
Да, я знал, как это выглядит со стороны — жалко, жалобно, жалостно. Настоящая собака, влюблённая в хозяина. Но за столько лет влюблённости всё это стало привычкой. А привычки... трудно ломать.
И тут встретился взглядом с Шэнем Унянем.
Он смотрел прямо на меня. Сквозь стекло очков виднелись чуть прикрытые веки, отбрасывающие длинные тени. Его взгляд был почти лишён выражения — но именно в этом безэмоциональном спокойствии и пряталась какая-то ледяная отстранённость. Словно не глаза смотрели, а сканировали.
Я вздрогнул. По позвоночнику пробежал холодок, будто кто-то провёл льдом по затылку.
Но уже в следующую секунду он отвернулся — и с прежней лёгкостью продолжил беседовать с другими, улыбаясь, кивая, словно ничего не произошло.
Наверное, просто случайно пересеклись глазами. Сердце всё ещё билось слишком быстро, но я тихо выдохнул, постепенно успокаиваясь. И вскоре вовсе перестал об этом думать.
Когда ужин подошёл к концу, я вышел в туалет. На обратном пути проходил мимо зала ресторана. Там, где обычно стоят четырёхместные столики, сейчас было пусто — праздник, все сидят семьями в отдельных залах. Благодаря этому, я сразу заметил его.
Шэнь Унянь стоял на улице. Один. Под снегом.
Снег валил крупными хлопьями, ложился на его чёрное пальто, на волосы — он будто бы и не замечал. Просто стоял, курил, совершенно спокойный, словно не на морозе, а на летней веранде.
Я замялся. Потом подошёл к стойке и попросил зонт. И вышел к нему.
— Тебе не холодно? — остановился рядом и спросил.
Воздух резал кожу, как мелкими лезвиями. Щёки уже онемели, пальцы покалывало.
Шэнь держал сигарету между пальцами. Услышав мой голос, обернулся — и только тогда я заметил, что он без очков. Снег таял на его волосах и щеках, влажный блеск ложился на кожу. Без оправы, придававшей интеллигентности, его черты казались почти хищными — резкими, чёткими, не смягчёнными ничем.
— Не холодно, — произнёс он и с приподнятыми уголками губ выдохнул густой белый дым. — Внутри слишком жарко.
Облако сладковатого дыма накрыло меня — густое, тёплое, липкое. Я едва не закашлялся. Раньше я думал, что от него пахнет дорогим парфюмом. Но, похоже, это просто лёгкий, выветрившийся аромат сигарет.
Сдерживая порыв сморщиться, я протянул ему зонт:
— Тут холодно. Возьми, а я вернусь сам.
Он посмотрел на мою руку, не спеша достал из кармана изящную серебристую пепельницу и затушил сигарету.
— Пойдём вместе, — сказал он, и, не дожидаясь моего ответа, положил ладонь поверх моей руки, сжал пальцы на ручке зонта… и так, не убирая руки, повёл меня обратно в сторону ресторана.
Десять, может, пятнадцать шагов. А когда я опомнился, его ладони уже не было. Исчезло и тепло, разлившееся по плечу от лёгкого, едва заметного прикосновения.
Это у всех, кто за границей учился, такая привычка? Так легко нарушать личное пространство, как будто это норма?
Я отряхнул зонт и, мельком взглянув на него, подумал об этом почти с досадой. Он остановился у входа, неторопливо стряхнул снег с плеч и волос, достал из кармана очки — те самые, серебристые — и надел их. Не выдержал, спросил:
— А ты что, не близорукий?
— Это просто часть образа, — сказал он, уже протягивая руку к двери. — Прошу.
— Образа? — Я прошёл внутрь и, всё ещё глядя на него, уточнил: — Какого образа?
— Ну... — Он усмехнулся и, будто выбирая подходящее слово, на секунду задумался: — Образа хорошего человека.
http://bllate.org/book/14460/1278940
