После всего Е Лай лежал на груди Шэн Минцяня, прижав левое ухо к его сердцу.
Гулкое, сильное биение отзывалось где-то очень далеко — будто музыка из другого мира.
— Минцянь… Ты ведь говорил, что вернёшься только на выходных? — спросил он.
— И что? — голос Шэн Минцяня был холодным, как сталь. — Не хотел, чтобы я вернулся?
Е Лай поспешно замотал головой:
— Конечно нет. Я хочу видеть тебя каждый день… А у тебя сегодня не было съёмок?
— Съёмки были днём. Вечером — мероприятие по продвижению. Как закончил — сразу вернулся.
— А во сколько ты приехал? — Е Лай приподнялся, только сейчас заметив, что свет в спальне давно выключен. В темноте он вслушивался в дыхание Шэн Минцяня, ловил его еле заметные движения.
— В одиннадцать.
— Эх… Если бы я вернулся пораньше, мы бы провели вместе ещё три часа… — тихо пожалел Е Лай.
Пока он говорил, пальцем бессознательно рисовал круги у него на груди. Это у него было давно в привычке: лёгкий тон, вроде бы шутливый, не поймёшь, сколько в нём настоящего.
Для Шэн Минцяня всё это звучало больше как ленивое послесловие, беспечная игра на грани флирта.
Е Лай зевнул во весь рот, сполз с его тела и крепко обнял за талию:
— Спокойной ночи, Минцянь. Пусть тебе приснится что-то хорошее…
Лежать рядом с Шэн Минцянем — это было настоящее, безоговорочное спокойствие.
Той ночью Е Лай действительно увидел во сне счастье.
Сон был о прошлом.
О том самом дне, когда ему впервые удалось по-настоящему приблизиться к Шэн Минцяню.
О том редком, безупречном дне — таком тёплом и ослепительно красивом, что ни один фильтр не смог бы его воссоздать.
Е Лай попал в индустрию в двадцать лет — через конкурс талантов. Летом того года о нём гремели на всех платформах, но звезда погасла так же быстро, как и взошла.
Потом — незначительные роли в музыкальных клипах, третьестепенные персонажи в сериалах, пара рекламных контрактов, редкие коммерческие выступления.
В мире, где за одну ночь могли вырасти тысячи новых “звёзд”, а обновление шло с чудовищной скоростью, Е Лай оставался где-то на задворках — даже не третьей, а где-то тридцать восьмой линии шоу-бизнеса.
Пока Чжан Ихао не выбил для него шанс.
Шанс попробовать силы на кастинге к новому фильму Шэн Минцяня — “Снятая кожа”.
И это был чистой воды случай: изначально роль предназначалась Ян Синьчжоу, но тот попал в аварию и выбыл из проекта.
Когда он получил уведомление о пробах, той ночью он не сомкнул глаз. Прыгал на кровати в съёмной комнатёнке до тех пор, пока не сломал тонкую доску.
Ведь он пришёл в эту индустрию не за славой и не за деньгами.
Он просто хотел быть ближе к Шэн Минцяню. Хотя бы стоять там, где его можно увидеть.
Но три года ползания на брюхе, борьбы и отчаяния ни к чему не привели — Е Лай всё ещё мог смотреть на него только через экран.
На кастинг он шёл на роль четвёртого мужского персонажа.
По сценарию это был человек с самой окраины общества — днём он работал на стройке грузчиком, единственным, кто носил там белую рубашку среди грязи, пыли и грохота. В этой хаотичной, липкой к рукам реальности он был единственным, кто пытался сохранить хоть какое-то подобие достоинства.
А ночью — тот же самый человек превращался в полумёртвую плоть, облепленную паразитами большого города — тело, которое медленно гнило изнутри, разрываясь между горечью и собственным падением.
Роль была небольшая, но важная.
За полмесяца до проб Е Лай буквально жил сценарием. Читал его снова и снова, вчитывался в каждую деталь биографии персонажа, старался понять его психику, его натянутую до предела внутреннюю борьбу. Сотни раз прогонял реплики, репетировал интонации.
Чтобы прочувствовать роль до конца, он даже снял на одну ночь крохотную комнатушку в заброшенном полуподвале в районе трущоб.
Наверное, у него была крепкая жизнь…
Или, может, небеса тогда на минуту отвернулись. Но утром, едва он вышел на улицу, за его спиной здание с грохотом рухнуло.
Густое жёлто-серое облако пыли окатило его с головой. Е Лай даже открыть глаза не мог — его всего засыпало песком и мусором.
Когда он, наконец, пришёл в себя, то медленно обернулся и увидел кучу развалин, торчащие в небо арматуры, обломки бетона.
Тогда он по-настоящему прочувствовал, что такое страх и беспомощность. И понял, как человек, которому он должен был стать на экране, дошёл до своей внутренней катастрофы.
В день кастинга Е Лай поднялся в пять утра.
Натянул белую рубашку — такую же, как у его героя: чистую, выглаженную, но явно не новую. Волосы зачёсаны аккуратно, ни одного лишнего волоска.
На ногах — дешёвые кожаные ботинки с рынка, начищенные до блеска; от них пахло сырой кожей.
Брюки сидели идеально, край штанин ровно ложился на ботинки, не длиннее и не короче ни на миллиметр.
В кармане брюк он спрятал белоснежный носовой платок — вырезанный собственными руками из старого махрового полотенца. Е Лай аккуратно обшил его по краям тончайшими, почти невидимыми стежками — на это у него ушло полмесяца практики. Потом он ещё и отбелил платок, чтобы он выглядел как новый.
Перед уходом он долго рассматривал своё отражение в зеркале.
И только когда убедился, что образ — правильный, точный — решительно вышел из дома.
—
Место для проб выбрали в гостинице.
Когда Е Лай дошёл до нужного этажа, он сразу увидел на двери в конце коридора табличку с надписью «Кастинг».
Организаторы велели ему пока подождать в комнате отдыха — когда подойдёт его очередь, за ним придут.
Е Лай сел на стул у стены — спина прямая, руки на коленях, глаза упрямо уставились в маленькое тёмное пятно на столешнице, и даже не моргал.
Рядом с ним сидели двое парней, ожидавших своей очереди, и тихо переговаривались:
— Всё пропало… Я так волнуюсь. Говорят, сам режиссёр Шэн будет лично выбирать актёра, потому что роль четвёртого мужского персонажа очень важная…
— Угу, Шэн Минцянь к деталям придирается жестоко, любую мелочь заметит. Надо ещё раз текст пройти…
— Надеюсь, хоть у кого-то из нас получится… — один из них сложил руки в молитвенном жесте. — Я правда люблю Шэн Минцяня.
Е Лай слегка шевельнул взглядом и мысленно ответил: Я тоже люблю Шэн Минцяня. Очень… очень сильно.
Шэн Минцянь был человеком с вершины горы, а он сам всё ещё оставался где-то внизу, в толпе тех, кто мог только смотреть снизу вверх. Его взгляд, его чувства были такими незаметными, что их было проще не заметить вовсе.
Но с девятнадцати лет его глаза не знали другого направления — и не собирались отступать.
Е Лай остановил этот поток мыслей, глубоко вдохнул и снова молча принялся прокручивать в голове текст проб.
— Е Лай, твоя очередь, — спустя час дверь распахнулась, и сотрудник громко позвал его.
Сердце Е Лая на мгновение остановилось. Он резко вскочил, и от этого движения ножки стула заскрежетали о пол так громко, что сидевшие рядом парни раздражённо отодвинулись от него, тихо переговариваясь:
— Фу, вонь какая от него… Этот кожаный запах убивает… Неужели нельзя было купить нормальную обувь?
Е Лай на миг растерялся и застыл на месте, пока сотрудник, стоявший в дверях, с видимой досадой не повторил:
— Кто тут Е Лай? Быстро заходи! Не хочешь пробоваться — считай, что сам отказался!
— Я… Я Е Лай, — поспешно откликнулся он.
— Быстрее, не тормози!
Дверь в кастинг-зал была приоткрыта, и, пока он стоял на пороге, Е Лай успел услышать, как внутри кто-то разговаривает.
Женщина говорила:
— Тот мальчик, что был только что, вполне ничего. На мой взгляд, он больше всех подходит на роль четвёртого персонажа. А вы что скажете, режиссёр Шэн?
Е Лай услышал их разговор, и сердце у него глухо ёкнуло.
Сегодня на пробы вызвали как минимум семь-восемь человек, а он был всего лишь один из них.
А вдруг выбор уже сделали?
А вдруг у него вообще нет шансов?
Он ждал, надеясь услышать ответ Шэн Минцяня. Но ответа не последовало.
Сотрудник, видя, что он всё ещё топчется у дверей, потерял терпение и подтолкнул его в спину — так сильно, что Е Лай буквально ввалился в комнату.
— Ну что встал, как вкопанный? Вперёд!
Е Лай, спотыкаясь, сделал несколько шагов и едва не упал. Когда наконец выровнялся, поднял глаза — и взгляд тут же врезался в глаза Шэн Минцяня.
Тот смотрел на него холодно и прямо, словно зимой заснеженный кедр, с острыми, чёткими чертами лица и сжатым в строгую линию ртом. В его облике не было ни крупицы тепла, и Е Лай почувствовал, как по его ногам пробежал ледяной озноб.
В центре комнаты стояли три стола, застелённые красными скатертями. На столах стояли таблички с именами режиссёра и директора по кастингу. Расстояние между ними было меньше пяти метров.
Так близко.
Шэн Минцянь сидел посередине, в спортивной куртке и брюках, держа в руках ручку и листок бумаги.
Е Лай заставил себя стоять ровно, но даже с тщательной подготовкой сердце предательски билось в горле, а пересохшее горло едва позволяло открыть рот.
— Ты готов? — раздражённо спросил директор по кастингу, сидящий у окна справа. Видно было, что его раздражало, как Е Лай, стоя на месте, только и делал, что таращился на Шэн Минцяня.
Е Лай моргнул, изо всех сил пытаясь оторвать взгляд от его лица, но не смог. Он смотрел на него и, дрожащими губами, едва слышно сказал:
— Я… я готов.
— Тогда начинай, — холодно сказал сам Шэн Минцянь.
Е Лай выпрямился, сделал глубокий вдох и чуть поклонился:
— Здравствуйте, уважаемые режиссёры. Меня зовут Е Лай. Сегодня я пришёл пробоваться на роль Чи Вэня в фильме…
— Достаточно. Без представлений, — прервал его Шэн Минцянь. — Сразу к делу. Сцена конфликта Чи Вэня на стройке с рабочими.
Е Лай кивнул, попытался настроиться.
⸻
Десять минут спустя он вышел из комнаты, опустив голову, безжизненно глядя в пол. Он облажался. От волнения его речь стала натянутой и неестественной, тело казалось деревянным, движения — скованными.
Хотя директор по кастингу вежливо сказал ему «ждите звонка», Е Лай понимал: шансов у него нет.
Он сам себе всё испортил. Рука об руку пошли прахом все дни подготовки, все надежды на приближение к Шэн Минцяню.
Е Лай рухнул на стул в коридоре, сжал ладони и несколько раз резко провёл ими по лицу, шепча в голове:
Е Лай, ты просто ничтожество. Ты всегда был никем. Что бы ты ни делал — ты всё проваливаешь. Ты — засохшая трава на самом дне, в грязи, там, где корни медленно гниют и умирают.
Из пробного зала вышел последний участник. Он улыбался, был вежлив, бодро прощался с режиссёрами.
Е Лай убрал руки от лица. Тем временем из зала показались три человека — Шэн Минцянь и двое других режиссёров, нагруженные папками с анкетами. Они обсуждали выбор актёра, продолжая путь по коридору.
— Последний тоже неплох, — заметил кто-то, — можно будет выбрать между ними. Шэн-дао, как думаешь, кто больше подходит?
Шэн Минцянь снова появился в поле зрения Е Лая. Но, не удостоив его даже взглядом, развернулся и пошёл в противоположную сторону.
Е Лай смотрел ему вслед, пока тот не начал исчезать вдали. Горечь поднималась в груди — он не хотел просто сидеть и гнить, в ожидании забвения. Откуда-то взялась сила: он вскочил и, перехватив дыхание, крикнул вслед:
— Шэн Минцянь! Дайте мне ещё один шанс на прослушивание!
Его голос громко прокатился по коридору, разбился о стены и отразился эхом.
Е Лай стоял, будто босыми ногами на облаках, застыв в ожидании — всё зависело от этого удаляющегося силуэта.
Все трое обернулись. Директор по кастингу краем глаза посмотрел на Шэн Минцяня, стараясь угадать по его лицу реакцию. Обычно молодые актёры трепетно обращались к нему: «Шэн-дао», — с уважением, почти с благоговением.
В глазах Шэн Минцяня действительно что-то дрогнуло. Директор по кастингу ткнул пальцем в сторону Е Лая:
— Мы же только что тебе сказали — иди домой и жди вестей.
Но Е Лай даже не повернул головы. Смотрел только на Шэн Минцяня — настойчиво, отчаянно:
— Шэн Минцянь, прошу, дайте мне ещё один шанс.
Свет из окна в конце коридора падал прямо на Шэн Минцяня, оставляя его лицо в тени. Е Лай не мог рассмотреть его выражения.
Когда Е Лай уже был уверен, что всё кончено, Шэн Минцянь вдруг сделал два шага вперёд.
Глаза Е Лая вспыхнули. Он понял — шанс есть. Ни секунды не медля, не дожидаясь ни разрешения, ни отказа, он выдохнул, вошёл в роль — и, прямо здесь, в коридоре, сорвался на крик, срывая голос, захлёбываясь переполняющими эмоциями:
— Не трогайте меня! Посмотрите на себя — грязные рожи, липкие руки… Вы всю жизнь будете гнить, копошиться, как черви в этой бетонной могиле! Я не такой! Я ещё стану великим! Я буду стоять на вершине города и смотреть на вас сверху вниз…
Договорив, Е Лай коротким движением встряхнул рукав, выпрямился, с какой-то вызывающей небрежностью вытащил из кармана брюк белоснежный платок — и тщательно, будто на сцене, принялся вытирать чистый воротник рубашки.
Закончив, неспешно встряхнул платок, аккуратно сложил его и убрал обратно в карман.
Он продолжал играть, как будто вокруг вообще никого не было. А тем временем в коридоре уже собралась приличная толпа сотрудников. Шэн Минцянь стоял в стороне, скрестив руки на груди, и спокойно наблюдал за Е Лаем.
Когда последняя реплика была произнесена и жесты сыграны до конца, Е Лай снова выпрямился. Он тут же начал искать глазами тот самый взгляд — ту самую реакцию. Достал платок и вытер пот со лба — вспыхнувший было азарт выжигал изнутри.
Шэн Минцянь перевёл взгляд на платок в руке Е Лая, потом на его начищенные до блеска туфли — и спросил:
— Костюм сам готовил? В сценарии про белый платок и чёрные туфли ни слова. Там только рубашка и классические брюки.
Е Лай молча развернул перед ним платок, будто доказывая свою правоту, и начал без остановки рассказывать — о своих мыслях по поводу образа, о том, почему он добавил эти детали… Говорил много, искренне, с жаром. А Шэн Минцянь всё стоял с тем же бесстрастным лицом.
Дыхание Е Лая становилось всё прерывистей, сердце глухо билось где-то в горле. Казалось, ещё секунда — и он просто рухнет на месте.
И тут Шэн Минцянь наконец заговорил:
— Е Лай, да?
Е Лай резко кивнул:
— Я — Е Лай!
Шэн Минцянь медленно кивнул в ответ:
— Роль Чи Вэня твоя. Езжай домой, жди новостей. Когда начнём съёмки — сообщим.
Сердце Е Лая не рухнуло вниз, не разбилось — наоборот, слова Шэн Минцяня будто подхватили его в воздухе. Он посмотрел в эти прищуренные глаза — и впервые за долгое время улыбнулся: широко, искренне, с каким-то безрассудным счастьем, в котором сверкали тысячи невидимых звёзд.
— Шэн Минцянь… спасибо тебе.
http://bllate.org/book/14459/1278860
