После возвращения домой Цзинь Янь не сомкнул глаз всю ночь.
Глаза опухли, словно грецкие орехи, он лежал на кровати и бесконечно прокручивал в голове одно и то же. Вспоминал, что делал, что говорил, не натворил ли чего такого, что сам не заметил, но из-за чего теперь Бай Хао так его ненавидит.
Но ведь всё было правильно.
Бай Хао сам попросил его защитить Сун Сылэ — и он пошёл. С Сун Сылэ в итоге ничего не случилось. А после драки с тем Кун И Ли Шуи сказал, что всё улажено, что им с Бай Хао ничего не грозит.
Он думал-думал, а толку не было. Только ворочался, терзая себя, пока за окном не начало светать. Уже и старички с радиоприёмниками вышли на улицу, разминались на рассвете, а Цзинь Янь так и не сомкнул глаз.
Он и так был вымотан за последние дни, а после бессонной ночи состояние стало просто ужасным.
Глаза болели так, что хотелось их выколоть — даже слабый свет больно резал их, заставляя слёзы течь сами собой. В голове будто кто-то сел с барабанами, гудело не переставая.
Цзинь Янь как раз собирался умыться, когда телефон пискнул — сообщение от Ли Шуи: прилетит к десяти утра.
Цзинь Янь тут же ответил: «Хорошо, Ли-шушу, я вас встречу».
Посмотрел на часы, прикинул — успеет ещё немного поспать. Даже умываться не стал: завернулся в одеяло, надеясь хоть чуть-чуть восстановиться, иначе потом за руль сесть не сможет.
И в итоге вырубился напрочь.
Телефон гудел, вибрировал, звенел под боком — а он лежал, как мёртвый.
Ли Шуи, приземлившись, не обнаружил Цзинь Яня. Несколько раз набрал его номер — в ответ лишь глухая тишина. Тан Сюэ предложила прислать за ним машину, но он, махнув рукой, отказался:
— Не нужно. Наверное, Цзинь Янь уже здесь, просто не слышит. Езжайте.
Тан Сюэ с тревогой посмотрела на него. С того самого дня, как Ли Шуи один куда-то ушёл, она всё яснее замечала: с ним что-то произошло. Он стал рассеянным, будто отдалённым. Иногда ей приходилось повторять одно и то же по десять раз, прежде чем он действительно понимал.
Как будто это был уже не он.
Она попыталась уговорить его поехать вместе, но Ли Шуи упёрся — будет ждать Цзинь Яня. Тогда она предложила остаться с ним, но он не позволил. Пришлось ей уехать вместе с остальными.
Когда последний автомобиль скрылся из виду, Ли Шуи словно бы облегчённо вздохнул. Сейчас ему хотелось одного — тишины. Ни с кем не говорить, ни о чём не думать.
Он ещё немного подождал, но звонки по-прежнему оставались без ответа. Тогда он вызвал такси сам.
— Куда едем? — спросил водитель.
Ли Шуи продиктовал адрес отеля, где остановился. Машина только выехала на шоссе, как он внезапно передумал:
— В Яньшань. На кладбище.
Водитель скользнул на него взглядом через зеркало заднего вида. Чудак, подумал он. Кто же ещё, прямо с самолёта, с чемоданом, едет на кладбище?
Добравшись до места, Ли Шуи расплатился, вышел и первым делом направился в администрацию. Там он сдал свой чемодан на хранение, купил две охапки свежих цветов и лишь потом медленно пошёл вверх, в сторону аллеи.
Сотрудники администрации узнали его сразу. Когда он скрылся из виду, один из них тихо пробормотал:
— Господин Ли снова пришёл…
— Ага… — отозвался другой.
— Как думаешь, надолго на этот раз?
— Кто ж его знает… эх…
И их короткий разговор растворился в тяжёлом, обречённом вздохе.
На кладбище царила глубокая тишина, которую не нарушал даже ветер. Высокие деревья, словно немые стражи, окружали широкую дорожку, по которой медленно шёл Ли Шуи. Он проходил мимо одного за другим надгробий, пока не остановился перед двумя чёрными плитами.
Слева — «Любящий отец Ли Вэньчжо», подпись: Ли Шуи.
Справа — «Любимая жена Ли Вэньин», подпись: Чжао Хуэй.
Он аккуратно положил цветы к каждому надгробию, потом медленно опустился на колени. Каждый раз, приходя сюда, он не стоял — он всегда кланялся на коленях, в знак почтения, в знак боли.
— Простите… — тихо произнёс он, опуская голову. — Ничего с собой не взял… Просто вдруг сильно по вам соскучился.
Чуть повернувшись к правому надгробию, он с лёгкой, едва заметной улыбкой добавил:
— Гугу, я встретил дядю Чжао. У него всё хорошо. Его дочка…
На этом слове голос его оборвался. В глазах отразилось глубокое, пронзительное горе.
— …тоже милая. Не переживай за неё.
Женщина на фотографии улыбалась ему, такой же тёплой, живой улыбкой, как при жизни. Ли Шуи подумал: если бы ребёнок тогда родился, он наверняка был бы похож на неё — такой же светлый, такой же милый… Кто знает, насколько.
Переведя взгляд на левую плиту, он тихо сказал:
— Пап, у меня в последнее время тоже всё нормально.
Произнеся это, он сжал правую руку и прижал её к себе, стараясь скрыть длинный шрам на внутренней стороне предплечья.
На кладбище было по-прежнему безмолвно. В этом уголке мира, кроме него, не осталось никого. Ли Шуи говорил себе под нос, выговаривая всё, что приходило в голову. Незаметно для себя он наговорил целую россыпь слов.
Но постепенно умолк.
Он смотрел прямо перед собой, и выражение его лица медленно менялось, тускнело, будто кто-то выключал в нём последний свет. Раньше эти двое… как же они ждали его слов, ждали, чтобы он просто заговорил с ними, просто обратил на них внимание — и уже были бы счастливы до слёз.
А теперь… хоть залейся словами, хоть душу выверни — никто не ответит.
С самого детства Ли Шуи жил в странной семье.
У всех — строгий отец и ласковая мать. У него было иначе.
Его отец, Ли Вэньчжо, относился к нему с необыкновенной мягкостью, исполнял любое желание, стоило Ли Шуи только намекнуть. В его детских воспоминаниях — ни крика, ни грубого слова, даже голоса повышенного он от отца ни разу не слышал. А ещё была тётя — Ли Вэньин, всего на двенадцать лет старше, которая обожала его так же слепо и безоговорочно, потакая каждой прихоти.
Казалось бы, при таком окружении Ли Шуи должен был расти самым счастливым ребёнком.
Но всё перечёркивала одна деталь — его мать, Цзян Маньцин.
Очень рано он понял: она его ненавидит.
Ли Шуи до сих пор ясно помнил тот день. Он протянул к ней руку, пытаясь схватиться за пальцы, и даже не успел дотронуться, когда Цзян Маньцин, в туфлях на высоких каблуках, ударила его ногой с такой силой, что он рухнул на пол. Хорошо ещё, была зима — он был закутан в тёплую одежду. Хорошо, что Ли Вэньчжо заранее расстелил на полу мягкие коврики. Иначе, при такой силе удара и таком падении, его легко могло покалечить. Или убить.
Он был слишком мал, чтобы подняться сам. А Цзян Маньцин, глядя на него сверху холодным, пустым взглядом, бросила:
— Ещё раз — и я тебя насмерть пну.
В этот момент в дом вернулась с занятий Ли Вэньин. Услышав сказанное, она стремительно кинулась к Ли Шуи, подняла его на руки, прижала к себе и закричала, с глазами, полными слёз:
— Ты с ума сошла?!
Цзян Маньцин даже не дрогнула. Ленивая, равнодушная улыбка скользнула по её лицу; она медленно отвернулась и ушла в спальню.
Её холодность касалась не только Ли Шуя. В доме она почти не разговаривала, большую часть времени проводила в своей комнате. Даже когда Ли Вэньчжо звал её к столу, она молча брала тарелку и уходила в дальний угол, садясь как можно дальше от остальных. Стоило кому-то подойти ближе — на её лице тут же проступало выражение откровенного отвращения.
Формально они жили под одной крышей, но Ли Шуи с самого детства ощущал: Цзян Маньцин провела между ними непереходимую черту. Как будто существовали два мира — её и их, и границу между ними было запрещено переступать.
Долгое время он думал, что так и должно быть. Что все матери такие — холодные, отстранённые, смотрящие на своих детей с плохо скрываемым отвращением.
А потом понял: нет. У других всё было иначе.
Другие мамы были нежными. Они держали детей за руки, целовали в лоб, беспокоились, когда те заболевали.
Чем старше становился Ли Шуи, тем болезненнее отзывалось в нём каждое новое отталкивание матери. Он замкнулся, стал странным ребёнком. Часто стоял в стороне, наблюдая, как на улице капризничает малыш, а мама мягко его уговаривает. Стоял, не отрывая взгляда, пока его не замечали. А стоило кому-то обратить на него внимание — сразу отворачивался и уходил, с пустым, окаменевшим лицом.
Однажды одноклассник принёс на обед коробку, аккуратно собранную матерью. Там были овощи и фрукты, вырезанные в виде милых зверушек. Все восхищались. А Ли Шуи, дождавшись, когда на него перестали смотреть, с силой швырнул коробку на пол. Одноклассник расплакался. Учительница отчитала Ли Шуя при всём классе, но он лишь молча стоял, с лицом, не выражавшим ни раскаяния, ни злости — только ледяную пустоту.
Ли Вэньчжо и Ли Вэньин заметили, что с мальчиком что-то происходит. Они стали уделять ему ещё больше заботы и тепла. Но сколько бы они ни старались, как бы ни окружали его любовью, это не могло заполнить зияющую пустоту в груди. Отцовская и тёткина любовь — даже самая искренняя — не могла заменить материнскую.
Особенно когда материнский взгляд, единственный, что он получал, был полон такой ненависти, будто она готова была в любую минуту наброситься и задушить его.
Когда Ли Шуи подрос, он начал по крупицам собирать правду — из обрывков чужих разговоров, из случайно услышанных сплетен — пытаясь понять, что же на самом деле произошло между его отцом и Цзян Маньцин.
http://bllate.org/book/14458/1278767
