Если бы не тот вечер, когда я случайно столкнулся с Бо Ичуанем, назвал его братом — и тем самым, не ведая, изменил свою судьбу, — я бы не выжил в этом так называемом доме.
Сквозь клубы дыма перед глазами проплывали редкие светлячки. Маленькие огоньки, как тогда, в детстве.
Отец пел мне песню на хакка — про светляков, сверчков и фонари. И я, словно тот мальчишка из далёкого вечера, протянул руку — будто мог снова поймать их.
Пятнадцать лет назад, на закате, я бежал за этими огоньками — и заблудился. Случайно забрёл в сад поместья Бо, огромный, как лабиринт.
Там меня и нашли сыновья семьи Бо.
В тот день, когда отец выходил замуж за Бо Лунчана, в доме, кроме самого хозяина и нескольких слуг, никого не было. Ни родни, ни гостей. Свадьба была не праздником — представлением, устроенным Бо ради собственного удовольствия.
Что думали о нём его сыновья, я не знал. Но когда они, смеясь, гнали меня к самому краю озера, заросшего лотосами, я всё понял.
Я до сих пор помню, каково это — тонуть впервые.
Под ногами — грязь, дно скользкое, вязкое, я не мог найти опору и всё глубже уходил вниз. Вода вонзалась в горло.
И прежде чем эта земля, питавшая цветы, превратилась в мою могилу, передо мной вдруг протянулась ветка с привязанной верёвкой — будто удочка.
Я вцепился в неё, вырвался к берегу — и понял, что петля уже затянулась у меня на шее.
Они были всего лишь мальчишками — трое, почти мои ровесники.
Старший из них, тот, кто первым столкнул меня в воду, имел мягкие, чуть прищуренные глаза, в уголке одного глаза блестела родинка-слеза. Лицо — чистое, изящное, почти по-девичьи красивое, но улыбка… улыбка у него была хищная.
Позже я узнал: это был Бо Сючэнь — третий сын семьи, рождённый от второй наложницы Бо Лунчана. Двое других — его кузены, сыновья второго и четвёртого братьев Бо.
Бо Сючэнь держал верёвку, ту самую, что душила мне горло, и с любопытством рассматривал моё лицо — будто я был редким зверьком.
В Борнео, пережившей голландское владычество, таких, как я, полукровок, было немало. Но он смотрел на меня так, словно видел нечто невиданное. Я не понимал, почему, пока он не спросил:
— Ты мальчик или девочка?
Я ответил, что мальчик. Они расхохотались, а потом заявили, что хотят проверить, не вру ли я, и увидеть — «такой же ли у меня воробей, как у них».
Они вытащили меня на берег и начали срывать одежду.
Я отбивался, кричал, кусался, но что мог я, ребёнок, против троих подростков, сильнее и выше меня?
В отчаянии я разодрал Бо Сючэню кожу у глаза — и за это получил удар ногой в живот. Он прижал меня к земле, а двое других навалились сверху, держали за руки и ноги, пока я не остался совсем голый. Убедившись, что я и правда мальчик, они засмеялись и снова швырнули меня в воду.
Сидя у кромки озера, они велели мне нарвать лотосов, украсить ими уши и спеть песенку — раз уж я сын актёра, значит, должен петь.
Иначе, сказали, не выпустят на берег.
С детства меня хвалили за смекалку, но в тот миг, оказавшись в этой унизительной роли, я не знал, что делать. Осталось одно — повиноваться.
И когда их смех звенел над водой, послышался другой голос.
— Сючэнь, что вы делаете?
Я обернулся.
На мостике, среди дрожащих теней пальм, стоял юноша в белой рубашке и светлых брюках — стройный, спокойный, как будто просто прогуливался по саду.
Я узнал его сразу. Бо Ичуань. Тот самый, чей выстрел когда-то едва не лишил меня слуха.
И в ту же секунду, как его увидел, я инстинктивно закрыл уши и попытался спрятаться под листья лотоса.
Впереди волк, позади тигр — хуже не придумаешь. Я оцепенел от страха, не зная, чего ждать. Думал, сейчас он, как и остальные, добьёт меня — словом или поступком.
Он смотрел. Сквозь колышущийся свет листвы я видел его глаза — тёмные, глубокие, холодные, как лезвие шила, вонзившееся в лёд. От этого взгляда веяло угрозой и силой.
Я не осмелился вымолвить ни слова.
Молчали и трое мальчишек за моей спиной.
Бо Ичуаню тогда было всего четырнадцать, но уже тогда в нём ощущалось то природное спокойствие и властное превосходство, какое бывает только у старших сыновей.
Он повторил вопрос.
Бо Сючэнь, нервно усмехнувшись, ответил лениво, будто ему стало скучно: мол, я полез в воду рвать лотосы, а они просто проучили меня.
Я был уверен: Бо Ичуань сейчас либо уйдёт, не обратив внимания, либо присоединится к ним.
Но он лишь стоял на мостике, чуть приподняв подбородок, и произнёс — теперь уже холоднее:
— Отец вечером приведёт госпожу посмотреть на лотосы. Не стоит пачкать воду этим отребьем.
Фраза прозвучала просто, но в ней была власть. Мальчишки переглянулись, потом один за другим растворились в глубине сада.
Лишь Бо Сючэнь, уходя, провёл пальцем по царапине у глаза и бросил на меня долгий взгляд — тот самый, от которого мороз ползёт по коже.
Когда они ушли, Бо Ичуань не бросил в меня камень и не сказал ни слова. Просто повернулся и сошёл с мостика.
Лотосы, должно быть, и правда были любимыми цветами Бо Лунчана — ухоженные, пышные, как на картине.
Но я знал: по ночам он сюда не приходил.
Каждый раз, когда он появлялся во флигеле отца, он оставался там до утра. А потом приезжал семейный врач — голландец, лечить отца. И только после этого хозяин покидал западный сад.
Зачем же Бо Ичуань тогда заступился за меня? Он ведь ненавидел меня.
Я не знал.
Но, боясь, что мальчишки вернутся, почти не раздумывая пошёл за ним.
Он вошёл в восьмигранную беседку у мостика. Я осторожно последовал за ним. Через минуту он вышел обратно с садовой лейкой в руке, молча начал поливать ряд алых, будто кровавых, орхидей у самого входа.
Затем наклонился, проверяя, как растут цветы.
И в этот момент мне вдруг на лицо прыгнул маленький паук.
Я взвизгнул и выскочил из кустов, запнувшись о камень и упав прямо на колени. Поднял голову — и увидел перед собой пару туфель с тиснёным узором. Над ними — стройные ноги в белых льняных брюках. Рука, сжимающая лейку, — та самая, что когда-то держала ружьё.
Ухо защемило болью. Но взгляд сам собой поднялся выше — к лицу Бо Ичуаня. И тогда, впервые, я смог его рассмотреть.
Кожа у него была тёплого, нежного оттенка мёда — тот благородный цвет, который бывает у людей, выросших в изобилии. Черты лица — резкие, почти вырезанные, непривычно глубокие для южанина с хаккскими корнями; скорее, в них было что-то от непальцев или бутанцев.
Между бровей — маленькая родинка цвета охры. Будто метка, как у божества с индуистской фрески. Брахма, бог-создатель, или Асура, демон разрушения.
Но глаза… глаза и брови были слишком насыщенны, слишком чётки, как выведенные чёрной кистью по белому шелку. Когда он смотрел сверху вниз, холодно, без выражения — это был не Брахма. Это был Асура.
Я встретил его взгляд — и будто обжёгся. Сердце сжалось, я поспешно опустил глаза.
Живя с отцом под навесами Чайнатауна, я с детства умел читать людей. Знал, как угодить взрослым, как улыбнуться, чтобы получить горсть сладостей у соседей.
Но перед Бо Ичуанем, всего на несколько лет старше меня, я забыл всё. Меня охватил панический страх.
А потом на голову хлынула холодная вода.
— Грязный… кто позволил тебе сюда прийти?
Я поднял взгляд. Он стоял надо мной, глядя с таким нескрываемым отвращением, что я онемел.
Тогда я не знал, что эти алые орхидеи — редкий сорт, который выращивала его мать. Она умерла меньше месяца назад. А я, весь в грязи, осмелился войти в её павильон. Для него это было оскорблением памяти.
Он не крикнул, не ударил — просто вылил на меня целую лейку воды.
Влажное лето Борнео было душным и жарким. Холодная вода, пролитая на меня, не показалась мне наказанием. Напротив — смыла грязь и принесла облегчение. Я стоял, мокрый, глядя на Бо Ичуаня, не двигаясь. Он нахмурился ещё сильнее:
— Чего стоишь? Пошел вон.
А куда мне было идти?
Бо Лунчан всё ещё оставался в западном флигеле. Мне некуда было возвращаться. Я был гол, грязен, унижен — хуже нищего. От его резкого голоса у меня побежали слёзы, и я заплакал.
Бо Ичуань некоторое время молчал. Казалось, он сам не знал, что делать с плачущим десятилетним мальчишкой.
Его пальцы, сжимавшие лейку, побелели от напряжения, потом разжались, потом снова сжались — и наконец он шагнул ко мне, схватил за руку и потащил по каменной дорожке.
Я узнал этот путь — он вёл обратно к западному флигелю. Ноги у меня подогнулись, я упал на колени.
— Я не вернусь туда, — прошептал я, дрожа.
Из всех — Бо Лунчан пугал меня сильнее всего. Я боялся его горячих, тяжёлых рук, запаха вина, взгляда — красного, хищного, такого же, каким он смотрел на отца. В этом взгляде не было ничего человеческого.
Я боялся до одурения. Даже зная, что отец страдает, я не решался переступить порог флигеля. Я был слабым и трусливым ребёнком.
Бо Ичуань отпустил мою руку, бросил меня на землю. Я подумал, что он уйдёт, но он остался стоять рядом. Его тень падала на моё лицо.
Прошло немного времени, прежде чем он заговорил:
— Почему?
— Хозяин… бьёт моего отца, — слова давались с трудом. — И… и меня тоже хочет бить. Я… боюсь.
— Врешь, — холодно произнёс он. — Он же так спешил с этой свадьбой, даже траур не выдержал до конца. Как он может бить того, кого так хотел?
Я поднял глаза. В лунном свете его взгляд был острым, как нож, будто он хотел рассечь меня пополам и заглянуть внутрь.
Я замотал головой, пытаясь убедить его — я не вру. Каждый раз, когда Бо Лунчан уходил из флигеля, отец ещё два-три дня не вставал с постели. Воздух в комнате пропитывался запахом лекарств, который въедался мне в кости. Как тут можно было соврать?
Но не успел я выговорить и половины, как Бо Ичуань перебил меня:
— Хватит… Мужик с мужиком... Мерзость.
Он резко отвернулся, оставил меня стоять и направился в глубь сада, будто не хотел находиться рядом ни секунды. Я вскочил и бросился за ним.
Через несколько шагов он остановился.
— Зачем ты идёшь за мной? — спросил холодно.
Я хоть и был ребёнком, но не глупым.
Во флигеле было чудовище, за стенами флигеля прятались другие. Бо Ичуань хоть и вылил на меня воду, не причинил мне настоящего вреда. Он даже отвёл меня обратно.
Среди всех возможных зол он казался наименее опасным. К тому же я был измотан, голоден и засыпал на ходу. Инстинкт, выработанный годами, подсказал мне, что делать. Я тихо сказал, стараясь, чтобы голос звучал мягко:
— Брат.
Это слово, простое и тёплое, будто ударило его в сердце. Он замер.
Долго стоял, глядя на меня. В его тёмных глазах отражался я, но смотрел он не на меня — сквозь меня, будто видел кого-то другого.
И вдруг глаза его налились влагой, края порозовели.
Той ночью я узнал, почему.
Когда я уже почти потерял сознание, Бо Ичуань взвалил меня на спину и отнёс в восточный флигель, где жил сам. Позже, когда старуха-горничная, тётка Лам мыла меня и переодевала, она проболталась. Оказалось, у Бо Ичуаня когда-то был младший брат — по матери. Его звали Бо Ицзэ. Он утонул, будучи ровесником мне.
Наверное, именно поэтому Бо Ичуань тогда меня спас.
Эти слова, сказанные вскользь, осели во мне, как семя.
И когда я, в чужой, но странно подходящей одежде, свернулся калачиком на кровати, которая тоже не принадлежала мне, — это семя проросло во сне.
Во сне я стал младшим господином семьи Бо. Толпа слуг шла за мной, а я, держа отца за руку, с гордо поднятой головой входил в фамильный зал.
Бо Лунчан уже был мёртв — он превратился в деревянную табличку на алтаре. Я приказал снять её и, смеясь, стал прыгать по ней, разбивая вдребезги.
Но едва я успел насладиться этим, как раздался глухой звук, и кто-то резко схватил меня за ногу. Из таблички вытянулась мёртвая рука. Я закричал.
Проснулся от собственного крика. Сквозь прореху в пологе я встретился взглядом с чёрными глазами — холодными, сердитыми.
— Кого ты там бьёшь ногами? — голос Бо Ичуаня был резкий.
Я опустил взгляд — моя нога упиралась ему прямо в живот, а щиколотку он держал в руке.
Выходило, что в своём сне я топтался вовсе не по табличке Бо Лунчана, а по самому старшему сыну семьи.
— Ай-ай, наверное, молодой господин Чжихо растёт, вот и дрыгается во сне, — пробормотала тётка Лам, не к месту.
Бо Ичуань метнул в неё взгляд — холодный, режущий. Женщина тут же осеклась, как сломанный приёмник, потупилась и вышла. В комнате остались только мы двое.
Я сидел, не зная, что делать, и смотрел на него, боясь даже вдохнуть.
Он отпустил мою ногу и опустил глаза. Его взгляд скользнул по мне — я был в одежде, что когда-то принадлежала его младшему брату, и сидел на его кровати.
Всё вокруг принадлежало не мне. Я чувствовал это каждой клеткой.
Мне стало страшно: вдруг он сейчас поймёт, что поступил опрометчиво, пожалеет, что спас, достанет ружьё и застрелит меня прямо здесь. Я обхватил колени, сжался, стараясь исчезнуть из-под его взгляда.
И вдруг услышал, как он произнёс моё имя.
— Бо-Чжи-хо. — Он выговаривал каждую часть отдельно, тихо, с какой-то горечью. — И ты смеешь носить фамилию Бо?
Он сказал это вполголоса, будто самому себе, стиснув зубы. Я и сам не хотел этой фамилии. Моё настоящее имя — Су Чжихо. Оно куда красивее, чем это чужое, липкое «Бо».
Я не ответил. Лишь смотрел на него из-под руки, пока он вдруг не откинул полог кровати и не сказал коротко:
— Вставай.
Я молча слез с кровати и встал перед ним.
В зеркале на дверце шкафа отразились наши фигуры. Четырнадцатилетний Бо Ичуань возвышался надо мной — я едва доходил ему до плеча, худой, как перепёлка.
Он без выражения схватил меня за загривок и подтолкнул к шкафу, потом резко распахнул дверь.
Две поминальные таблички вдруг ударили по глазам. Я замер. Не успел рассмотреть надписи, как он со всего размаху ударил меня по ногам, и я рухнул на колени.
— Как думаешь, зачем я тебя сюда привёл?
Я поднял голову. На одной из табличек было выбито имя, рядом стояла фотография женщины в алом одеянии, с высокой причёской — она улыбалась, держа на руках маленького мальчика.
По спине пробежал холод. Я понял, кто они. Рванулся, пытаясь вырваться, но его пальцы вцепились в мою шею.
— Снились ли тебе прошлой ночью моя мать и мой брат? — голос у него был хриплый, будто зверь точит клыки. — Мой брат упал за борт во время гастролей твоего отца. Моя мать бросилась за ним. А я… я побежал искать своего отца. Знаешь, что увидел? Он был в гримёрке твоего. Надевал на его руку тот самый нефритовый браслет, что принадлежал моей матери. Они ещё… —
Он осёкся. Только выдохнул — коротко, сдавленно, будто его вывернуло изнутри. Пальцы на моей шее сжались ещё сильнее.
Нет! Это не вина отца!
Я раскрыл рот, хотел возразить, но перед глазами всплыло то утро — когда отец вернулся с того злополучного круиза. Всю ночь его рвало в ванной.
А на следующий день, в мой день рождения, он отвёл меня в ломбард. Сдал туда браслет из тёмно-красного нефрита, которого я раньше у него не видел.
На вырученные деньги купил мне велосипед, CD-плеер, компьютер и несколько дорогих костюмов. Улыбаясь, сказал, что теперь сможет оплатить мою учёбу в лучшей частной школе Фэйланя, о которой я мечтал.
Тогда мы с ним дали друг другу клятву — мизинцами, как дети.
И тут меня осенило. Воздух вырвало из лёгких, голова загудела. Пол ушёл из-под ног. Я будто падал в бездонную пропасть.
Неужели всё это из-за меня? Может, я сам виноват — потому что хотел быть как другие. Потому что завидовал одноклассникам, просил у отца того, что нам было не по силам, мечтал о жизни, которая никогда не должна была быть моей. Может, именно это и толкнуло нас в пропасть, сделало пленниками семьи Бо?
Бо Ичуань заставил меня склониться перед табличками его матери и брата. Лбом о камень — раз за разом. Я рыдал, захлёбываясь, боялся, что их призраки явятся и заберут меня. Ещё сильнее — что отец никогда не простит.
Когда он наконец позволил подняться и закрыл створку шкафа, я увидел в зеркале своё лицо — заплаканное, с распухшими глазами. Он провёл пальцем по шраму за моим правым ухом — следу от своей пули — и тихо, почти шёпотом, сказал:
— Грехи твоего отца теперь искупаешь ты. С этого дня делаешь всё, что я прикажу. Осмелишься ослушаться — отдам тебя Бо Сючэню и его дружкам. После Ады у них давно нет новой игрушки.
Я испуганно спросил, кто такой Ада. Бо Ичуань не ответил. Уже потом, когда мы уходили, тётка Лам, подслушавшая разговор, шепнула: Ада был сыном одного из слуг, простоватый мальчишка, всегда ходил за младшими господами. Потом исчез. Нашли только одну туфлю — в крокодильем пруду зверинца Бо. Отец Ады получил компенсацию и уехал. Дело замяли.
Она строго предупредила: держись подальше от Бо Сючэня и его компании. Сказала, что безумие в семье Бо — наследственное, и, может быть, единственный из сыновей, кто не сошёл с ума, — это Бо Ичуань.
У меня по коже побежали мурашки. Я понял, что поступил правильно, подчинившись ему. Лучше выполнять приказы, чем попасть к тем, кто смеётся, когда люди умирают.
Когда я вернулся в западный флигель, слуги наперебой хвалили, как мне идёт новая одежда. Говорили, что я похож на куклу, на девочку, слишком красив для мальчика. Отец выгнал их всех, не дав договорить.
Я понял: он боялся, что со мной случится то же, что и с ним. Когда он, пахнущий лекарствами, прижал меня к себе, я не заплакал, как прежде. Сдержал слёзы и сказал, что не нужно бояться — я вырасту и уведу его отсюда.
— Ахо вырос, — тихо прошептал он мне в ухо. — А отец подождёт.
Голос его был слабее звона ветреных колокольчиков за окном. Он гладил меня по голове, глядя куда-то в сторону. Я проследил за его взглядом — за решёткой деревянных жалюзи висела клетка с соловьём. Пленённая, молчащая птица.
Я вынул соловья из клетки, хотел отпустить его. Но, расправив крылья, он так и не взлетел — перья были подрезаны.
Я покормил его, осторожно вернул обратно и увидел, как отец сидит у туалетного столика. Взял кисть для подводки бровей, глянул на меня через зеркало — и улыбнулся.
Он улыбался красиво, по-женски мягко. Но зеркало, рассечённое паутинкой трещин, ломало его улыбку на осколки. И она становилась почти невыносимой.
Теперь я понимаю: в ту ночь, когда Бо Лунчан впервые пригрозил ему мною, разбилась не только зеркальная поверхность — вместе с ней раскололась и последняя гордость моего отца.
Тогда я ещё не знал, как именно Бо Ичуань собирался заставить меня искупить «грехи» отца. Узнал я это лишь спустя несколько дней — в ночь фестиваля Юланьбэнь.
Старый дворецкий, дядюшка Цзи, пришёл за мной. Отец уже спал, и я тихо вышел, чтобы не разбудить его. У ворот восточного флигеля ждал Бо Ичуань. Он был в традиционной одежде — бело-сером ба-ба-юне с застёжкой на груди. В руках — лампа; под призрачным сиянием голубых стен особняка он выглядел почти потусторонним, как прекрасный мертвец в стеклянном гробу.
Он провёл меня в ту самую комнату, где хранились таблички его матери и брата. Теперь в шкафу осталась только одна — с именем брата. В комнате стояли монахи в шафрановых рясах, а на кровати лежала мальчишеская одежда. Бо Ичуань велел надеть её и лечь в постель.
Тётка Лам говорила, будто Бо Ичуань — единственный в своём доме, кто остался в уме. Тогда я так не думал.
Страх сковал меня до дрожи. Я хотел убежать, но не успел — он схватил меня и прижал к постели. Его глаза блестели, чёрные и бездонные. Из-под воротника выскользнул медальон с чёрным камнем в золотой оправе; он задев мою губу. Бо Ичуань прошептал:
— Раз уж ты назвал меня братом, отныне я им и стану. Ты будешь жить за моего брата, чтобы мать и он обрели покой. Иначе они не переродятся, станут призраками и будут вечно мучить твоего отца.
При слове «отец» я застыл. Даже сквозь ужас не осмелился сопротивляться. Он прижал табличку к моей груди.
— Теперь повторяй за мной.
Я дрожал, но подчинился. Под низкий напев монахов слово за словом повторил клятву, что не забуду до конца жизни:
«Свидетели боги и духи. Я, Бо Чжихо, отдаю свою жизнь как мост, чтобы перевести душу Бо Ицзэ в иной мир. С этого дня признаю Бо Ичуаня своим старшим братом, повинуюсь ему и буду верен ему до конца жизни. Если нарушу клятву — пусть небо поразит меня карой.»
На следующее утро вместе со мной в Западный флигель отправили множество вещей, некогда принадлежавших мальчику моего возраста: одежду, обувь, игрушки — всё, что полагалось живому, но теперь осталось от покойного младшего сына семьи Бо, Бо Ицзэ. Только позже я узнал, что Бо Ичуань заставил меня участвовать в древнем обряде поминовения мёртвых на праздник Уланьпэнь — ритуале под названием «Мост рождения».
Согласно поверью, те, кто погиб насильственной смертью, особенно дети, легко становятся злыми духами, неспособными переродиться. Чтобы дать им покой, нужен живой человек — «мост», по которому душа может перейти. Это договор с судьбой: с той ночи я стал заменой младшего брата Бо Ичуаня, должен был носить его душу на себе и исполнять незавершённые желания умершего. Нарушить клятву — значит навлечь проклятие.
Но заставив меня согласиться, Бо Ичуань преследовал и другую цель: не просто завершить ритуал, а навсегда привязать меня к старшей линии семьи Бо — к дому, где каждое дыхание оборачивается опасностью. Он привязал меня к себе, как щенка на коротком поводке.
Теперь, оглядываясь назад — выросший под его покровом и надзором, привязанный к нему пятью годами ежедневной близости, влюбившийся, а потом сбежавший, предавший его — я вижу, что всё началось тогда.
После миссии в военном ведомстве Борнео я снова столкнулся с ним и оказался на грани смерти.
Что ж… истинные пророчества всегда звучат просто.
Губы обожгло — я очнулся от воспоминаний. Догоревшая сигарета оставила только горячий окурок. Хотел стряхнуть пепел, как вдруг что-то влажное сжало запястье. Холодные пальцы, спутанные мокрые волосы — словно водяной мертвец, вынырнувший из реки, Суринам навалился на меня со спины и сдёрнул с плетёного кресла прямо на палубу.
— Ночь выдалась мрачная? — прошептал он мне в ухо. — Хочешь, я развлеку тебя?
Вывернуться из его захвата было нетрудно. Я перехватил его за волосы, резко согнул корпус и провёл приём верхнего треугольника — теперь уже он оказался в моих руках, сдавленный в заломе.
После короткой, но ожесточённой борьбы на полу Суринам оказался между моих ног, дышал часто, почти сдаваясь. Я похлопал его по щеке, наклонился ближе и усмехнулся:
— Развлечь меня? Суринам, ты ведь знаешь — в бразильском джиу-джитсу ты мне не соперник. Особенно с распущенными волосами.
Он выругался по-тайски — грубо, но с улыбкой, словно всё происходящее его забавляло.
Я отпустил его, поднялся, поймал летящую банку пива и успел сделать всего один глоток.
Вдруг мир закружился. Сердце забилось быстрее. Это состояние стало мне знакомо за последние месяцы — я едва удержался на ногах, почти бегом спустился по трапу и ворвался в каюту.
Горячее, металлическое дыхание крови ударило в нос. Несколько алых капель упали в раковину.
Все чувства обострились до предела. Я втянул воздух, подошёл к подвешенному в центре комнаты боксерскому мешку и начал бить — снова и снова, с какой-то бешеной, отчаянной силой.
В такие минуты, если бы мне приказали убить, я бы не промахнулся.
Это состояние называли «сверхнагрузкой» — реакция тела, доведённого до предела выживания, сродни звериному инстинкту.
В конце прошлого месяца это уже происходило со мной, и, если бы не внезапная схватка с Суринамом, всё, возможно, не повторилось бы сегодня.
Через десять минут я обессиленно рухнул на пол. Голова кружилась, мышцы дрожали, зрение плыло — внутри разгорался жар, будто пламя медленно пожирало органы.
После вспышки силы всегда приходит обратная волна — нервное сексуальное возбуждение, дикое и неконтролируемое.
Побочный эффект того самого препарата, что однажды изменил моё тело: стоит всплеску адреналина начаться, как система взрывается — гормоны, дофамин, дрожь, бессилие.
Это напоминало зависимость: внутренний зверь, которому достаточно искры, чтобы вырваться наружу.
Я сжал зубы, стараясь вернуть себе контроль. Достал из кармана фотографию Бо Ичуаня в военной форме — резкие черты, взгляд, холодный как клинок.
Пальцы дрожали. Сердце сжималось в тугой, мучительный узел.
Я потянулся к молнии на брюках, мой член стоял как камень, я чувствовал что если ничего не сделать он просто взорвется. Резко сжав его я начал лихорадочно мастурбировать.
Когда сперма хлынула из меня, я рухнул на палубу, обливаясь потом, с расфокусированным взглядом, затуманенным сознанием и горящими внутренними органами.
Когда жар, наконец, спал, я лежал, залитый потом, глядя в потолок. Всё внутри болело — не от усталости, а от осознания.
Врач сказал, что к концу года болезнь распространится по всему телу. Тогда я, наверное, спущусь в ад — сыграть партию в карты с матерью и младшим братом Бо Ичуаня.
Иронично, но в том, что я оказался заражён, немалая доля вины лежит и на нём. Хотя он, конечно, ни о чём не догадывался.
Если бы майор Бо Ичуань знал, что человек, укравший из военного сектора Борнео экспериментальную биопрограмму, — это я, вероятно, он пожалел бы, что не застрелил меня тогда, ещё в доме Бо.
Хотя, если подумать, тот его выстрел — во время прошлогодней операции — был не такой уж ошибкой. Он метко попал в мой рюкзак, и контейнер с боевым препаратом разлетелся вдребезги. Всё содержимое оказалось на мне.
Так я поглотил весь биоматериал — вещество, от которого одной капли достаточно, чтобы ввести солдата в боевой транс на несколько часов. Для меня это стало смертельной дозой, без малейшего шанса на спасение.
Иногда мне действительно хочется знать: если Бо Ичуань когда-нибудь узнает, что именно он довёл меня до этого, — что он почувствует?
Хотя, скорее всего, ничего. Останется таким же, как всегда: холодным и равнодушным.
http://bllate.org/book/14417/1274532
