Ветер пах дождём.
Тёплый тропический муссон с Индийского океана приносил на Борнео сезон бесконечных ливней. Всё было, как тогда — в тот год, когда я покидал эти края, тайно пробравшись на судно: тяжёлый воздух, влажное небо, гулкий запах надвигающегося дождя.
Сигарета тлела в пальцах. Я облокотился о борт, выдохнул последний клуб дыма и взглянул туда, где за рекой Мэйнам ярко горел порт — словно в огне.
Я невольно усмехнулся: я возвращался в дом Бо.
Для человека, которому жить осталось недолго, это задание было почти подарком свыше. Деньги давно потеряли смысл. Я думал только об одном — смогу ли, скрывшись под личиной слуги, убить Бо Лунчана… и успею ли хотя бы раз увидеть Бо Ичуаня.
Судно замедлило ход. Похоже, мы подплывали к берегу — к чьим-то пряным плантациям. Воздух становился густым от мускатного ореха, перца, гвоздики — южных пьянящих ароматов, сплетённых в вязкое воспоминание. Поместье Бо. Я покинул его десять лет назад, но оно по-прежнему, как заноза, сидело под кожей.
Я бежал оттуда всё это время.
Помню тот день, пятнадцать лет назад. Тогда мой отец вошёл в дом Бо как наложник. Мать Бо Ичуаня, законная жена Бо Лунчана, ещё не успела остыть в гробу.
В тот день гремели гонги, звенели колокольцы. Я шёл за свадебным паланкином отца, прячась среди слуг, и дрожал от страха, ступая за порог кованых ворот с резными узорами.
Когда отец, облачённый в неоньяский свадебный наряд, вышел из паланкина, раздался хлопок. Что-то обожгло воздух у моего уха. Мир на мгновение захлебнулся звоном, и по шее потекло тёплое.
Крики прорвали тишину:
— Это старший господин! Он выстрелил!
— Безумец!.. Быстро! Задержите Ичуаня!
Я поднял голову — и увидел его.
На верхнем этаже синего, похожего на дворец особняка, стоял юноша с ружьём в руках.
Его глаза — тёмные, бездонные — смотрели сверху вниз, как будто бог, впервые заметивший в своём храме мерзкое насекомое.
С самого начала Бо Ичуань ненавидел меня — сына наложника. В этом не могло быть сомнений.
Именно поэтому, перешагивая порог дома Бо, больше всего на свете я боялся именно его.
Тот выстрел звенел у меня в правом ухе месяц — я почти оглох. Я не сомневался: он стрелял в моего отца. Просто пуля задела меня.
После этого Бо Ичуаня наказали — он стоял на коленях в фамильном зале три дня и три ночи.
Но он был старшим сыном. Никто не погиб. Даже если бы погиб — мой отец, певец кантонской оперы, был всего лишь наложником. А я, его сын, и вовсе не стоил упоминания. Бо Ичуаню всё равно сошло бы с рук.
С того дня, десятилетним мальчишкой, я понял: чтобы выжить в этом доме, мне нужно быть для Бо Ичуаня невидимым. Настолько, чтобы он забывал о моём существовании.
Но очень скоро я узнал: в этом пышном, древнем и прогнившем теле, что звалось домом Бо, скрываются чудовища куда страшнее. И тот, кто с презрением смотрел на меня — оказался единственным, кто меня защитил.
Тогда я ещё не знал, что однажды — полюблю его.
— Эй, принц, заходи! Вечеринка уже началась!
Резкий ритм джаза прорвался из каюты позади, выдернув меня из воспоминаний. Я поднял руку и лениво махнул внутрь — мол, не пойду.
У барной стойки парень в серебряных бахромах послал мне воздушный поцелуй, плавно закрутил бёдрами и растворился в толпе тел под зеркальным шаром, мерцавшим, как чужое солнце.
Это была вечеринка для нас — наёмников.
Судно «Сангарис» принадлежало западной компании ZOO, с которой я когда-то подписал контракт — продал себя, по сути.
На борту были мои товарищи… Хотя… пожалуй, слово «коллеги» звучало бы благороднее.
Но «коллеги» — слишком вежливо для таких, как мы: беглецов без права на жизнь.
Мы были не людьми, а зверьми, выращенными в клетках ZOO. У каждого — свой звериный позывной. Жили под плетью дрессировщика, выполняли приказы. Жизнь и смерть не принадлежали нам.
Никто никогда не знал, кто из нас вернётся после операции, а кто останется гнить на чужой земле. Поэтому перед каждым заданием мы устраивали вечеринки — пили, танцевали, как в последний раз. Обычно и я напивался до отключки.
Но сегодня — нет. Сегодня мне было не до веселья.
— Принц, чего ты тут один? —
Знакомый голос, раздался у самого уха. Я повернул голову. Вспыхнула зажигалка, и к моим глазам протянулась самокрутка. На руке — протягивающей сигарету блеснула татуировка скорпиона.
Я не взял, лишь приподнял бровь и взглянул на Суринама:
— Разве я не говорил тебе — не зови меня так?
— А что? Ходят слухи, босс собирается передать тебе ZOO. Если это правда, может, по старой дружбе спишешь мне долг?..
— Мечтай, — усмехнулся я и, оставив этого фантазёра, направился к корме.
Если бы наш старик и правда собирался нас отпустить, нас бы здесь не было.
«Скорпион» — его позывной. Настоящее имя — Суринам. Тайский китаец, сирота.
Мы познакомились девять лет назад, когда оба оказались на борту судна, перевозившего людей. Нас купил один и тот же человек — тот, кого мы теперь зовём хозяином.
С тех пор мы прошли вместе многое.
— Эй, ты сегодня какой-то странный. Неужели вернулся на родину — и тебя пробило на чувства? Маленькая бабочка, вернулась домой, да? —
Последняя фраза ужалила, как яд. Я обернулся, прищурился, глядя на этого ублюдка, безупречно оправдывающего своё прозвище. Суринам, как всегда, знал, куда ужалить. В искусстве раздражать он был прирождённым мастером.
— Хочешь сигарету?
Он снова протянул руку. В пальцах — тонкая самокрутка, на губах — ухмылка. Я знал: внутри наверняка что-то намешано. Амфетамин или другая дрянь. Он терпеть не мог, когда я сохраняю спокойствие — и вечно пытался затащить меня с собой: «поймать кайф».
Хорошо ещё, что он не знал: мне осталось недолго.
Не удивлюсь, если, когда я умру, он вытащит мой труп из гроба и потащит на танцпол — просто чтобы посмеяться.
Я усмехнулся, прикусил сигарету, поймал его взгляд — и резко схватил за ворот. Поднёс кончик к его лицу, чтобы прикурить. Огонёк вспыхнул между нами.
Он замер — на долю секунды. Я воспользовался этим и с размаху пнул его в реку.
Если где-то рядом плавал крокодил, я молился Наге, чтобы он не упустил свой ужин.
Не обращая внимания на вопли из воды, я, с сигаретой в зубах, поднялся на второй ярус судна, рухнул в шезлонг и выдохнул дым, тихо усмехнувшись.
Дом?
Тот самый, что поглотил моего отца и попытался сожрать меня — можно ли вообще называть его этим словом?
Когда я думаю о доме, мне вспоминается не поместье Бо. Мне вспоминается улица с пятиарочными навесами в китайском квартале Фэйланя, где отец, напевая кантонскую мелодию, вывешивал свои сценические костюмы сушиться. Его запах — свежий, терпкий, как бергамот. И вкус рисовых пирожков с кокосовым сиропом, которые пекла моя мать.
Тогда отец только начинал прославляться в театральных кругах Фэйланя, а мать ещё была рядом.
Она — голландская проститутка, оставшаяся здесь, когда колониальное правительство всё ещё держало власть над Борнео. Когда страна обрела независимость, а колонизаторы уехали, она бросила нас с отцом и исчезла — просто ушла, не попрощавшись.
Я всегда подозревал, что в её исчезновении не обошлось без участия главы семьи Бо.
Бо Лунчан — глава одной из пяти богатейших китайских фамилий Борнео, носивший наследственный титул, пожалованный ещё восьмым коренным королём острова, — мог получить всё одним щелчком пальцев.
Ему было достаточно пожелать, и перед ним оказывались нужные люди: знаменитые актёры, влиятельные фигуры — или, как в случае с моим отцом, певец кантонской оперы средней известности.
Для отца путь в дом Бо в роли мужского наложника не был выбором, а приговором: прихоть богатства, ставшая клеткой. Дорога без выхода — и, по сути, смертельная ловушка.
Хотя Борнео уже стало конституционной монархией, здесь сохранялись колониальные порядки, доставшиеся от голландцев: разрешались однополые браки, а в западной части острова жили китайцы с корнями из района Гуанчжоу. Поэтому кантонская опера здесь не просто выжила — она прижилась. Истории о том, как актёры становились наложниками, были нередки.
Но для моего отца, гордого и преданного сцене, это было унижением, которое он не мог вынести.
После свадьбы с Бо он больше не пел.
Даже когда Бо Лунчан осыпал его дорогими сценическими костюмами, сшитыми по заказу, и сложил их в западном флигеле, утопающем в роскоши, отец не издал ни звука. Словно птица, пойманная и запертая в клетке: кровь тепла, а голос замолчал.
Такая безмолвная непокорность только раззадорила Бо. Он был одержим контролем, патологически, и не терпел, когда его игрушки сопротивлялись. Он бил отца. А я — ещё ребёнок — был рядом и не мог ничего сделать.
В тот самый месяц после свадьбы, когда отец снова отказался пустить Бо в постель, Лунчан схватил меня за горло и прижал к туалетному столику. Сказал, что если отец не станет делать, как ему велят — он трахнет меня вместо него.
Бо Лунчан был пьян в стельку, смеялся. Сказал, что я красивый мальчишка. Что, когда вырасту, стану не хуже отца. А потом добавил: теперь я тоже — Бо. Назвал меня Бо Чжихо. Хотя у меня не было ни малейшего права войти в родовую книгу, клеймо этой семьи уже стояло на мне.
Живи — я раб дома Бо.
Умри — дух дома Бо.
Точно так же, как и мой отец. Собственность.
Я до сих пор помню выражение лица отца — застывший ужас. В ту ночь, впервые с тех пор, как он вошёл в этот дом, он сам позволил Бо остаться.
И выгнал меня из западного флигеля.
Я тогда не знал, что, пока прячусь в своём флигеле, у меня ещё есть шанс на краткое спокойствие.
Но стоило сделать шаг за его порог — и я превращался в добычу.
ПП: Под Борнео (婆罗西亚) в тексте подразумевается не реальное государство, а вымышленная страна, вдохновлённая Юго-Восточной Азией. Это метафорическая версия острова Борнео (Борнео / Калимантан) в постколониальную эпоху, где автор сознательно смешивает элементы китайской, малайской, тайской и голландской культур.
http://bllate.org/book/14417/1274531
