- О, так вы ещё и торговать собрались? - бабушка Лю весело рассмеялся. - Ну хорошо, в следующий раз, как пойдёте на ярмарку, снова меня ищите. Кстати, вы сказали, что сами поймали рыбу? Она не маленькая, видать, там глубоко. Вы уж, ребятки, смотрите, не погубите себя ради пары медяков.
- Не волнуйтесь, бабушка Лю, за нами присматривают взрослые, - успокоил его Лоу Юйчжу.
- Даже если присматривают, всё равно будьте осторожны, - наказал напоследок старик. После недолгой беседы бабушка Лю проворно собрал свою корзину и весы, ещё раз напомнил о безопасности и ушёл.
На нём была обычная короткая куртка простого сельского жителя, фигура чуть полноватая, волосы заколоты деревянной шпилькой. Со спины он выглядел точь-в-точь как пожилая женщина, но стоило ему повернуться - и открывалось лицо настоящего мужчины. И хотя черты этого лица были довольно мягкими, а грудь плоской и талия отсутствовала, это был человек, способный вынашивать и рожать детей. Десять* месяцев беременности и естественные роды - всё как положено.
При мысли об этом Лоу Юйчжу почувствовал такое отчаяние, что на мгновение ему захотелось уйти в монастырь и стать монахом.
- Брат Юй, пошли домой, - Лоу Хуа взял брата за руку. - Сейчас вернёмся, к обеду уже не успеем, но сегодня папа готовит, он наверняка оставит нам немного еды.
Лоу Юйчжу молча сглотнул горькую слезу:
- Угу...
Хотя ту грубую пищу, от которой першило в горле, можно было и не есть.
Они поспешили в деревню. Лоу Хуа, будучи самым быстрым, срезал путь через тропинку и спрятал яйца и медные монеты в горах. Затем он вернулся к братьям, и только после этого они вошли в дом.
Едва они ступили во двор, как нос к носу столкнулись с бабушкой Лю. И тут началось - словно в осиное гнездо палкой ткнули!
- Ах вы, щенки паршивые, дармоеды! Весь день где-то шляетесь! Бегайте-бегайте, пока вас, как диких мальчишек, не украдут и не продадут в горные дыры в жёны, тогда и будете радоваться! - с порога посыпались проклятия.
Лоу Юйчжу едва не задохнулся от возмущения. Из памяти прежнего владельца тела он знал, что в западных землях династии Даюань люди жили в страшной нищете и часто не могли найти себе жён-гэров. Из-за этого находились черные души, которые похищали молодых мальчиков и продавали их туда за бесценок - по цене откормленной свиньи. Эти слова были прямым проклятием на погибель и бесславный конец. Даже врагу не пожелаешь ничего более гнусного!
- Пятый брат, быстро зови старосту Янь И, - шепнул он Лоу Мину. Едва тот сорвался с места, Юйчжу с шумом рухнул на колени перед бабушкой Лю и заголосил на всю округу.
- Бабушка! Юйчжу знает, что мы, третья ветвь, живём только благодаря вашей заботе! Лишний рот - лишние траты: и еда, и одежда, всё семье в копеечку влетает! Бабушка, мы вырастем и отплатим вам сторицей! Будут у вас и шелка, и атлас, и рыба с мясом каждый день, и паланкины на выход, и мягкие ложа для отдыха! Только умоляю, возьмите свои слова назад!
Лю Цинмэй, привыкший верховодить в доме, упёр руки в бока и, даже не думая понижать голос, рявкнул:
- Шелка и атлас? Рыба и мясо? От вашей-то никчёмной ветви? Тьфу! Ваша семейка - это помойная яма! Если я на вас рассчитывать стану, то только и останется, что ветром питаться да милостыню просить!
Благодаря зычному голосу бабушки Лю, его крики быстро выманили из домов соседей, отдыхавших после обеда.
Лоу Юйчжу, чьё лицо покраснело от гнева и натужного плача, заставил Лоу Хуа тоже опуститься на колени и зарыдал ещё горше:
- Бабушка, я - гэр, мне суждено выйти замуж и покинуть дом. Но второй и пятый братья - ваши родные внуки! Они будут почитать вас, они должны нести ваш поминальный стяг, когда придёт срок!..
Древние люди больше всего на свете пеклись о том, что будет после их смерти. Эти слова так раззадорили Лю Цинмэя, что он окончательно перестал выбирать выражения.
- Не нужно мне, чтобы эти дармоеды несли мой стяг! У меня есть старший внук!
- Но второй и пятый братья тоже ваши внуки...
- Тьфу! Не желаю, чтобы отродья этой дряни несли мой стяг, только позориться!
- Замолчи! - Лоу Цзицзу, который уже собирался прилечь в доме, вышел во двор, поняв, что ругань супруга переходит все границы. Увидев за забором любопытные головы соседей, он вспыхнул от досады. - Ты их родной бабушка, как бы ни злился, нельзя так проклинать детей!
Лю Цинмэй, выпрямив шею, огрызнулся:
- А что такого? Захочу - и вовсе смерти им пожелаю, они обязаны подчиниться!
- Глупости! - дедушка Лоу сердито воззрился на своего неразумного спутника жизни. За закрытыми дверями можно как угодно воспитывать домочадцев, но зачем же выносить сор из избы на потеху людям? - Не обращайте внимания на этого старика, - обратился он к Лоу Хуа и Лоу Юйчжу. - Старший, скорее подними брата Юй-гэра. Ваша бабушка просто расстроился, что вы к обеду не вернулись, вот и вспылил. Вы же знаете, у него язык как нож, а сердце как тофу - на словах суров, а в душе за вас переживает.
- Переживает? И потому проклинает второго и пятого братьев, желая им быть проданными в горную глушь? Переживает и называет нас отродьями дряни? Переживает и посылает на смерть? Дедушка, Юйчжу в школах не обучался и знаний у него мало, но я только хочу спросить: разве это - забота? Если такова его любовь, то прошу вас, дедушка, пусть лучше бабушка нас не любит! - Лоу Юйчжу припал к земле в поклоне и незаметно сильно ущипнул себя за бок. От боли слезы брызнули из глаз с новой силой. - Дедушка! Папа - ваш родной сын, а мы - ваши родные внуки! Умоляю, будьте милосердны, дайте нам хоть какую-то возможность выжить!
У дедушки Лоу дыхание перехватило. Заметив забившихся в угол Лоу Чэнли и Фу Линьшу, он почувствовал, как в висках застучала кровь.
- Юй-гэр, вставай, вставай скорее. Твоя бабушка просто наговорил лишнего с горяча, это всё пустые слова, не со зла он...
Лоу Цзицзу пытался сгладить углы, но из-за забора раздался громкий смех. Соседский бабушка Ли звонко выкрикнул:
- Ой, Лоу Цзицзу, надо же, как избирательно у твоего супруга язык-нож работает! Пусть-ка он так на старшую ветвь прикрикнет? Ну, если на старшую побоится, так хоть на вторую попробует!
Соседи прекрасно видели, что творится в доме Лоу, и никакими красивыми речами правду было не скрыть.
Лю Цинмэй, который побаивался мужа, ничуть не побоялся тех, кто пришёл поглазеть. Старшая ветвь была его сокровищем, и он не позволял сказать о них ни слова критики.
- Я своих младших поучаю, а вам, старым кошелкам, какое дело?! Третья ветвь - это семья моего сына, что хочу, то с ними и ворочу! А вы бы делом занялись, а не по чужим углам подслушивали!
- Глядите-ка, разошёлся! Какие ещё углы? Дорога общая, где хочу, там и стою! Если уж на то пошло, мне самой тошно такие гадости слушать! Весь слух себе сегодня осквернил!
Вот уж кто умел переложить вину с больной головы на здоровую, так это бабушка Ли. В искусстве скандала он мог потягаться с Лю Цинмэем, с той лишь разницей, что Ли скандалил только с чужими, а своих сыновей и внуков любил и берёг одинаково.
- Ах ты, старый пень! Мало того что подслушиваешь, так ещё и огрызаешься? - Лю Цинмэй едва не подпрыгнул от ярости. - Мой сын говорил, что мудрецы учили: «На непристойное не смотри», «Непристойного не слушай», «Непристойного не говори»! А ты спрятался там - это ли не «непристойное слушание»?
- Ой, надо же, «непристойное слушание»! Зато я теперь знаю, Лю Цинмэй, как ты своих родных внуков в западные горы спроваживаешь да третью ветвь помойной ямой величаешь. Тьфу! Своих же кровинушек проклинаешь, чтоб им и роду не оставить, и стяг некому нести было. Если ты с родными так, то с чужими, поди, и вовсе кожу с живых сдираешь? - Бабушка Ли был простым деревенским жителем и терпеть не мог спесь семьи Лоу. Те задирали нос только потому, что у них в роду был грамотей, а стань он настоящим чиновником - они бы и вовсе на всех свысока смотрели. - Мы люди честные и простые, в ваших «непристойностях» не смыслим. Знаем только одно: «И ладонь, и тыльная сторона руки - всё это плоть, куда ни ущипни - везде больно»!
Лоу Юйчжу мысленно показал большой палец. Бабушка Ли оказался идеальным союзником! С такой поддержкой раздел семьи - лишь вопрос времени. Заметив, что Лю Цинмэй снова собирается ввязаться в перепалку, а дедушка Лоу не может его унять, Юйчжу решил подлить масла в огонь.
- Бабушка, второй и пятый братья - ваши родные внуки!
Лю Цинмэй, уже не помня себя от злости, выкрикнул:
- Не нужны мне такие внуки-дармоеды!
- Бабушка, папа и отец - ваши родные дети!
- Тьфу! Лучше бы я твоего папу при рождении придушил, чем такое видеть! А отец твой - нищебродское отродье с рождения!
У Фу Линьшу подкосились ноги, и Лоу Чэнли едва успел подхватить его, не дав упасть на землю.
У Лоу Хуа градом покатились слёзы. Утираясь рукавом, он всхлипнул:
- Бабушка, что же мы, третья ветвь, сделали не так, что вы так жаждете нашей смерти?
- Все вы должны сдохнуть! Все до единого!
- Замолчи, старый дурак! Совсем язык без костей стал! - Лоу Цзицзу, не в силах больше терпеть, вскипел и грубо толкнул супруга.
Лю Цинмэй, не ожидая такого, пошатнулся и шлёпнулся прямо на землю. И вот тут-то разразилась настоящая буря!
- Ах ты, Лоу Цзицзу! Я, Лю Цинмэй, не ради богатства за тебя, нищеброда, пошёл! Рожал тебе сыновей и гэров, в грязи и поту их растил!.. - он уселся на землю, колотя себя кулаками по груди и по ногам. Слёзы и сопли потекли ручьём, а его вопли едва не сносили крышу дома. - Десятилетиями с тобой одну шелуху ел, ни дня доброго не видел! А под старость лет я тебе не мил стал! Ой, небо, не хочу больше жить!.. Не хочу!.. Горе мне, какая же у меня несчастная доля!..
У Лоу Цзицзу разболелась голова, и ему пришлось сдать назад:
- Да когда же ты мне не мил стал? За все эти годы, хоть мы и жили бедно, разве я тебя обделял? Что получше из еды - всё тебе первому, одежда - тоже тебе. В поле ты рук не марал, по дому невестки всё делали, серебро и всё добро ты сам хранишь. Я же только сказал, что ты на третьего сына уж слишком нападаешь, толкнул не со зла...
Лю Цинмэй вытер нос, стряхнул слизь на землю и, продолжая хлопать себя по бёдрам, закричал:
- А что мне третий сын? Он из моего чрева вышел! Если я велю ему умереть, он обязан умереть!
Лоу Чэнли замер в оцепенении. Неужели человек, который только что пожелал ему смерти, - это его родной папа? Тот самый папа, который в детстве тайком оставлял для него яйца?
В этот момент Лоу Мин распахнул ворота, и во двор с хмурым лицом вошёл староста Янь И.
Дедушка Лоу оторопел, лицо его залилось краской стыда. Он неловко поздоровался:
- Брат Янь, как ты здесь оказался? Видишь, какой у нас тут беспорядок... - Он обернулся и прикрикнул на Лю Цинмэя: - А ну, вставай сейчас же! - Затем заметил выглядывающих Цзиньчжу и Иньчжу: - Цзиньчжу, Иньчжу, быстро ведите бабушку в дом!
Близнецы-гэры поспешили на помощь. Лю Цинмэй, зная, как муж дорожит репутацией, вытер лицо и, опираясь на внуков, поднялся на ноги.
Лицо Янь И оставалось суровым:
- Я ещё с улицы слышал крики Лоу. С каких это пор в династии Даюань появился закон «отец велит сыну умереть, и сын не смеет ослушаться»? Я десять лет старостой служу, но о таком законе слыхом не слыхивал. Уж не в семье ли Лоу его придумали?
Даже сам Император, будучи сыном неба, не мог устанавливать законы единолично - их обсуждали в министерствах и подавали на подпись, прежде чем объявить народу. Если бы слова Лю Цинмэя разнеслись далеко, это сочли бы за неуважение к императорской власти и презрение к законам страны. Власти в гневе могли бы и палками побить, но страшнее всего то, что вся семья Лоу оказалась бы под ударом. Смог бы тогда Лоу Вэнь сдавать экзамены? Ха, да Лоу Чэнцзу лишился бы своей степени сюцая в один миг!
Дедушка Лоу, будучи человеком опытным, понимал всю тяжесть ситуации. Он покорно склонил голову:
- Ошиблись вы, брат Янь, ослышались. Это старый дурак чепуху городил, не принимайте близко к сердцу.
- Не беда, если я ослышался, беда будет, если это услышат люди с дурными намерениями, - Янь И холодно взглянул на Лю Цинмэя. - Имейте в виду, наша династия Даюань не чета былым временам, когда слепое почтение к родителям было превыше всего. Наш Государь милосерден, а двор справедлив. Почтительность приветствуется только там, где родители добры к детям, а слепое подчинение нам не нужно. И пусть в семье Лоу знают: как только ребёнок рождается и вносится в реестр, он становится подданным династии Даюань. Если он совершит преступление, судить его будет закон, и никто - ни родители, ни кто-либо другой - не вправе вершить самосуд. Иначе это сочтут превышением власти и неуважением к престолу. В лучшем случае побьют палками, в худшем - осудят за убийство!
Лю Цинмэй вздрогнул от испуга и пролепетал:
- Но он же из моего живота вышел, разве я не могу его побранить немного?
Янь И прищурился:
- Бранить никто не запрещает, и за пару шлепков никто не осудит. Но скажите мне, какой папа станет проклинать сына на смерть? Какой бабушка пожелает внукам остаться без потомства? Лоу Цзицзу, что там у вас на уме - другим неведомо, но поступки ваши у всех на виду. Как вы к старшей и второй ветвям относитесь, а как к третьей - у людей в душе свои весы есть, и не вам решать, что они покажут.
Дедушка Лоу почувствовал, как к лицу прилила кровь. Ведь это было не просто обвинение Лю Цинмэя в предвзятости, но и прямой упрёк ему самому в неумении управлять домом.
- Не спешите распускать язык. Помните, когда ваш старший внук будет сдавать экзамены на сюцая или на цзюньжэня, чтобы стать чиновником, власти пришлют людей в деревню разузнать о вашей семье. Дурная слава или несправедливость в доме могут сильно повлиять на решение начальства.
И это не было пустой угрозой. При вступлении в должность всегда проверяли репутацию семьи и отзывы соседей. Если атмосфера в доме была гнилой, начальство могло годами не давать назначения или вовсе лишить всех званий. Это была наглядная демонстрация того, что значит власть и репутация.
Примечание:
*Это не ошибка. В Китае беременность считают продолжительностью 10 месяцев, потому что акушерский срок основан на лунных месяцах. В каждом месяце считается ровно 28 дней (4 недели), а общая продолжительность составляет 40 недель (10х4=40), что соответствует стандартным 280 дням.
http://bllate.org/book/14348/1416449
