Господин Гуй долго еще смотрел на Цзян Хэна, и под конец покачал головой.
Цзян Хэн все понял, но не сдался и собрался продолжать умолять его. Однако Господин Гуй остановил его:
— Если он не умер, то однажды вы непременно встретитесь. А если умер — зачем так упорствовать?
Цзян Хэн молча опустился на колени перед погребальной пагодой Сян Чжоу и закрыл глаза. Дождевая вода струилось по его лицу, и порывистый ветер пронизывал тело.
Ночью господин Гуй куда-то ушел.
В главном зале Озерной обители Ло Сюань сидел за столом. Он открыл коробку с едой — внутри был рис и тушеная рыба с соевым соусом.
Цзян Хэн тоже открыл коробку, стоящую перед ним — его ужин был таким же, как и у Ло Сюаня. Это была его первая настоящая еда за несколько месяцев, однако от слез ком стоял в его горле, и он ничего не мог проглотить.
— Рис готовил Ло Сюань, — раздался голос. — Он хочет спросить, вкусно ли?
Это снова появилась Сунхуа. Она уселась на главный стол в центре зала, обнажив свои белые как нефрит лодыжки. Но Ло Сюань будто не замечал ее.
— Я ничего не спрашивал, — недовольно проговорил он. — Не надо говорить за меня, бесишь.
Цзян Хэн приподнял голову и взглянул на нее.
— Что это за место? — спросил он.
— Разве наставник не сказал тебе? — рассеянно ответил Ло Сюань. — Озерная обитель в горах Цаншань.
Возможно, глядя на то, как Цзян Хэн сегодня рыдал на коленях перед пагодой с прахом Сян Чжоу, он слегка смягчился. А может, отношение господина Гуя заставило его измениться. Хотя его тон по-прежнему был холоден, он уже не был таким, как несколько дней назад — жестким и убийственным.
Цзян Хэн на самом деле хотел спросить, что это вообще за место такое?
Сунхуа ответила бесстрастным, абсолютно ровным голосом:
— Озерная обитель на берегу Длинного озера в горах Цаншань, которые стоят на границе царств Ин и Дай. Ты не мог знать о ней — мастер демонов Янь стер все упоминания об этом месте из исторических записей.
Цзян Хэн подумал и понял, что это, скорее всего, родная школа Сян Чжоу. Они увидели, как тот до последнего защищал его, и поэтому забрали его с собой. Ло Сюань, очевидно, был шиди Сян Чжоу и ради погибшего шисюна вылечил его раны[1].
[1] «Шиди» (师弟) — букв. «младший брат по учителю», младший соученик своего наставника, «шисюн» (师兄) — букв. «старший брат по учителю», старший соученик своего наставника. При этом старшинство определялось по времени принятия в школу, и старшие имели непререкаемый авторитет для младших.
— Ты будешь есть? — спросил Цзян Хэн Сунхуа. — Сестренка, я не притрагивался к своей порции, возьми. Я не могу.
Уголки рта Ло Сюаня дрогнули, и он поднял глаза, чтобы взглянуть на Цзян Хэна, словно услышал какую-то глупую шутку.
— Я не ем, ешь сам, — взгляд Сунхуа по-прежнему был отстраненным, словно у незрячей.
Цзян Хэн кивнул, заставил себя проглотить немного еды и запил водой — ком в горле наконец отступил. Надо признать, что еда, приготовленная Ло Сюанем, была действительно вкусной, намного лучше, чем то, что готовили в императорской столице. Они напоминали блюда, которые готовила няня Вэй в Сюньдуне — у них был вкус дома.
Цзян Хэн сидел напротив Ло Сюаня, молча доедая, наполовину глотая еду, наполовину — слезы.
Ло Сюань встал, молча взял коробку с недоеденным ужином и пошел впереди. Цзян Хэн взглянул на Сунхуа, и та снова спокойно сказала:
— Иди за Ло Сюанем. Он позаботится о тебе.
Цзян Хэн растерянно кивнул, пересел в каталку, развернул ее и покатился за Ло Сюанем обратно к их спальне.
Перед их павильоном был маленький дворик с колодцем. Ло Сюань зажег фонарь, повесил его у входа, зачерпнул воды из колодца, сел рядом с ним и начал мыть посуду.
— Брат Ло, давай я, — сколько ни думал, Цзян Хэн не мог решить, как правильно обращаться к нему. Он не был учеником Озерной обители, называть его «шисюн Ло» было неуместно, и он выбрал другое обращение.
Ло Сюань быстро вымыл коробки для еды, не позволив Цзян Хэну даже прикоснуться к ним, затем повернулся и окинул его изучающим взглядом. Его глаза были холодными и такими же бесчувственными, как у той девы Сунхуа, но сейчас в них проявилось немного человеческих эмоций.
— Почему ты не умер вместо моего шисюна? — серьезно спросил он. — Ладно бы помер сам, но его зачем потащил за собой? В чем он провинился? Какой смысл спасать такой отброс, как ты?
Цзян Хэн как будто получил тяжелый удар — он почувствовал, как у него загудело в голове, а в груди стало тесно от нахлынувшей крови и ци.
— Как только сможешь ходить, — добавил Ло Сюань, — убирайся отсюда побыстрей. Видеть тебя не хочу.
Цзян Хэн развернулся и молча вошел в комнату.
Во дворе Ло Сюань сбросил с себя всю одежду, набрал воды из колодца и вылил себе на голову, пошевелил пальцами ног на замшелых каменных плитах и устало выдохнул.
Спустя три дня Цзян Хэн уже почти мог управляться сам, и Ло Сюаню больше не нужно было переворачивать и обтирать его тело. Но, пролежав пять месяцев без сознания, он не нашел у себя пролежней — значит, Ло Сюань все это время усердно ухаживал за ним, переворачивал и обтирал.
И поэтому его слова задевали еще сильнее.
Господин Гуй с того дня так и не появлялся, и Сунхуа тоже пропала. В просторной Озерной обители остались только Цзян Хэн и Ло Сюань. Ноги Цзян Хэна медленно восстанавливались, хотя часто невыносимо зудели. Ночью, чтобы не будить Ло Сюаня, Цзян Хэн изо всех сил терпел, стискивая пальцами одеяло.
Днем, когда он мог выбраться из комнаты, становилось легче. Цзян Хэн выкатывался на каталке ко входу в главный зал. Увидев упавшие листья внутри или снаружи, он нагибался и собирал их. Иногда он замечал замоченную одежду Ло Сюаня, подползал и стирал ее. Это было все, что он мог сделать, живя на чужом попечении.
Однажды, проходя по галерее, Ло Сюань увидел, как Цзян Хэн во дворе усердно стирает его нижние штаны. Он остановился, а затем просто сел под навесом.
Цзян Хэн взглянул на него, не смея вымолвить ни слова, чувствуя, что ему стыдно с ним разговаривать.
Ло Сюань несколько раз провел правой рукой по тыльной стороне левой кисти и запястью, а потом зацепил за что-то и легким движением стянул с руки почти прозрачную шелковую перчатку. Он бросил ее, и она упала у лохани.
— Простирни ее, — сказал он, приподняв бровь, — будь добр.
Цзян Хэн немедленно взял ее и начал аккуратно стирать. Шелковая перчатка была тонкой, почти неосязаемой, в воде ее даже не было видно, но при этом ткань была очень прочной.
Сняв перчатку, Ло Сюань положил левую руку на колено и стал разглядывать ее. Иссиня-черная чешуя на солнце отливала золотистым, она покрывала руку от тыльной стороны ладони до середины предплечья.
— Готово, брат Ло, — Цзян Хэн протянул ему перчатку.
Ло Сюань положил ее на колено сушиться и насмешливо взглянул на Цзян Хэна.
Тот смотрел на его руку, но, заметив, что Ло Сюань уставился на него, поспешил отвести глаза.
— Смотри, если хочешь, — Ло Сюань показал Цзян Хэну свою покрытую чешуей левую руку. — Чего боишься? Думаешь, я превратился в монстра, м-м?
— Нет-нет... — тут же замотал головой Цзян Хэн. Хотя он и правда думал об этом — все в Озерной обители были очень странными. Сян Чжоу обладал невероятными навыками, но был, по крайней мере, смертным убийцей. А вот левая рука Ло Сюаня и Сунхуа, совершенно не похожая на живого человека, не давали ему покоя.
— Я человек, — сказал Ло Сюань. — Не бойся. Иди сюда, я дам тебе хорошенько рассмотреть мою левую руку. Иди же.
Цзян Хэн не решался. Ло Сюань притворно рассердился:
— Значит, так ты перечишь своему спасителю?
Тогда Цзян Хэн встал, опираясь на кресло, и заковылял к нему.
— Хорошо, ты уже можешь ходить, — заметил Ло Сюань.
С этими словами он сорвал растущий рядом цветок и протянул Цзян Хэну, предлагая взять. Тот, не понимая, в чем дело, потянулся к нему. Но как только камелия оказалась в пальцах Ло Сюаня — тут же начала увядать, ее лепестки пожухли, почернели и осыпались.
Цзян Хэн вздрогнул от испуга, но отдернуть руку не успел — его пальцы коснулись указательного пальца Ло Сюаня.
В тот же миг Цзян Хэн увидел, как его указательный и средний пальцы почернели и распухли. Он вскрикнул.
Ло Сюань вдруг рассмеялся — смех был полон злорадства от удавшейся каверзы. Затем он крепко схватил Цзян Хэна за запястье. Тот не успел уклониться, и мысленно приготовился умереть от яда; он даже не заметил, что Ло Сюань схватил его правой рукой.
Ло Сюань разжал руку, позволив Цзян Хэну отдернуть ладонь, и провел пальцами по отравленной коже юноши.
Цзян Хэн почувствовал прохладу, и отравленная рука постепенно пришла в норму.
Цзян Хэн: «...»
Не веря своим глазам, он посмотрел на свою руку, а потом — на Ло Сюаня. Тот, закончив забавляться, лениво натягивал высохшую перчатку.
— На твоей руке яд, — сказал Цзян Хэн.
— Мгм, — промычал Ло Сюань. Надев перчатку, он указательным пальцем правой руки дотронулся до среднего пальца левой и медленно провел им по тыльной стороне левой кисти. Низким, глубоким голосом он негромко сказал:
— Техника Озерной обители. Эта левая рука годами впитывала змеиный яд, она слилась с ним.
Цзян Хэн успокоил дыхание и высказал догадку:
— Поэтому на ней и появляется чешуя.
Ло Сюань не ответил. Он взглянул на Цзян Хэна и тихо проговорил:
— Чем больше чешуи, тем сильнее яд. Я могу даже не касаться тебя — за пять шагов ты упадешь замертво...
— Разве такая техника не вредит тебе самому? — спросил Цзян Хэн.
— Естественно, вредит, — с язвительной ухмылкой ответил Ло Сюань. — Когда чешуя расползется по руке, плечу и доберется до левой стороны груди...
Он не стал продолжать, лишь слегка приподнял бровь — мол, сам понимаешь.
Цзян Хэн: «...»
— Чтобы отравить тебя, мне достаточно лишь захотеть, — сказал Ло Сюань. — Наставник тебя не спасет, и Озерная дева тоже. Так когда ты собираешься убраться отсюда?
— Я... я... благодарю тебя за заботу, брат Ло, — проговорил Цзян Хэн.
Он опустился перед Ло Сюанем на колени и поклонился до земли:
— Я... обязательно уйду как можно скорее и больше не появлюсь перед тобой.
Ло Сюань какое-то время смотрел на него, ничего не отвечая, поднялся и ушел.
Этой ночью ноги Цзян Хэна по-прежнему мучительно зудели и немели, но он знал, что скоро поправится. После выздоровления он, возможно, сможет с трудом ходить — не останется калекой на всю жизнь, но и прежним уже не будет. Эту вторую жизнь, дарованную ему, нужно ценить.
Но... Гэн Шу пропал без вести, и неизвестно, жив ли он. Куда ему идти после Озерной обители? Императорская столица разрушена, в Сюньдуне никого не осталось. В этом бескрайнем мире где искать пристанище?
Цзян Хэн лежал на боку лицом к стене с открытыми глазами, слушая, как за его спиной Ло Сюань возится со своими вещами.
Он не поворачивался. Около четырех часов утра Ло Сюань вышел из спальни.
На следующее утро Цзян Хэн с удивлением обнаружил, что Ло Сюань ушел.
— У него дело, он уехал, — по-прежнему сидя на центральном столе в зале и качая белыми как снег ногами, бесстрастно проговорила Сунхуа.
— А господин Гуй? — спросил Цзян Хэн. — Мне нужно попрощаться с ним.
— Он ушел в затвор, — пробормотала она. — Куда ты спешишь? На твоих плечах —предначертание Небес, судьба мира не должна прерваться. Жизнь и смерть многих тысяч, бедствия Срединного государства — все лежит на тебе. Останься. Еще не время.
— Что? — не понял Цзян Хэн.
Только теперь Сунхуа чуть повернула голову, и ее отстраненный взгляд наконец сфокусировался на нем.
— Господин Гуй в затворничестве в глубине горы, — повторила она. — Он не может встретиться с тобой. Жди здесь. Дождись возвращения Ло Сюаня. А если нет, куда ты пойдешь?
— Я... хочу вернуться в императорскую столицу, найти брата. Я знаю, он не умер, он обязательно должен быть жив.
Он говорил это, хотя перед его глазами ясно вставала сцена, как Гэн Шу вытаскивает стрелу из плеча и вонзает ее себе в грудь. Просто за эти дни он решил забыть о возможности того, что Гэн Шу может быть мертв.
Сунхуа с сочувствием посмотрела на него и ничего не сказала.
— Ты правда так думаешь? — наконец протянула она. — Мне кажется, ты давно все понял, просто обманываешь себя.
Цзян Хэн долго молчал, вытирая слезы.
Он уже мог ходить, опираясь на палку, медленно передвигаясь по огромной Озерной обители. После ухода Ло Сюаня она стала совсем пустынной. Ему приходилось каждый день искать еду на кухне и пытаться готовить самому.
Господин Гуй, похоже, не нуждался в пище, а Сунхуа вообще не ела и не пила. Цзян Хэну нужно было заботиться только о себе.
Кто же они такие? Цзян Хэн вспомнил, что уже давно не видел господина Гуя.
Спустя еще полтора месяца Цзян Хэн, опираясь на палку, прошел по галерее к крытой террасе. Склоны окружающих гор были алыми как кровь от багряных кленов. Озеро, края которому не было видно, было похоже на огромное зеркало, отражающее бездонную синеву неба и окружившие его горы, покрытые кленами словно огненными облаками.
Как красиво... Наконец-то я увидел «море», подумал Цзян Хэн. Но где же Гэн Шу?
Его самой большой мечтой было увидеть море своими глазами. Можно ли считать Безбрежное озеро морем? Говорят, у моря нет берегов, и на горизонте оно сливается с небом в один цвет. Гэн Шу обещал показать его. При этой мысли сердце Цзян Хэна сжалось от боли, и ему стало тяжело дышать.
— Еще не свалил? — раздался за спиной знакомый голос. Ло Сюань вернулся.
Цзян Хэн резко обернулся:
— Брат Ло, я сейчас же уйду. Просто я ждал, когда ты вернешься — хотел лично поблагодарить тебя...
— Нет нужды, — отмахнулся Ло Сюань, покрытый пылью дальних дорог, в облегающем темно-синем боевом облачении, с отросшими волосами и дорожным мешком[2] за спиной. — Я ездил вместо тебя. Твое желание исполнено. Видишь, как ты людям досаждаешь? Заставил меня побегать.
[2] «Дорожный мешок» — котомка, узел. Отрез ткани, свернутый в рулон по диагонали, со связанными углами. Не удается найти толкового фото, например, в первой серии дорамы «Страж Дафэна» можно посмотреть на такие.
Затем он бросил мешок к ногам Цзян Хэна:
— Вот.
С глухим стуком тканевый сверток упал на землю, и из него показалась рукоять Черного меча.
Цзян Хэн на мгновение застыл. Дрожа, он опустился на колени, его пальцы тряслись, развязывая узел.
Там лежал Черный меч Гэн Шу и его доспехи с окровавленными дырами от стрел.
— Тело сгнило, — сказал Ло Сюань. — Его стрелой пригвоздило к дереву на дне ущелья, неудобно было тащить. Так что я сжег тело твоего брата за тебя.
У Цзян Хэна потемнело в глазах. В другом свертке он увидел прах.
Ло Сюань добавил:
— А ту нефритовую подвеску, о которой ты говорил, я не нашел. Думаю, подобрали мародеры на поле боя.
Цзян Хэн, пошатываясь, поднялся, взял Черный меч, но тот оказался тяжелее тысячи цзиней, и он не мог его поднять.
Ло Сюань долго ждал этого момента, чтобы увидеть, как у него разорвется сердце. На его лице было написано это предвкушение, эта своего рода месть, жестокое удовольствие.
Цзян Хэн несколько раз пытался поднять меч, но его руки были слишком слабы. Он хотел поднять его, чтобы перерезать себе горло, но не мог. Тогда он сам наклонился к мечу, приставив шею к лезвию. В глазах у него потемнело, он потерял сознание и рухнул на пол террасы.
Примечание
«Братья по учению»
Нередкой романтической линией в уся/сянься являются отношения между учениками по учению или наставником и учеником. Для того, чтобы подобающе проникнуться и содрогнуться до нужных глубин — небольшое отступление.
Наставник считался вторым отцом (если не первым вообще); шифу (师父) буквально означает – «учитель-отец». Все его ученики считались его [духовными] детьми и семьей, поэтому и родные, и неродные дети наставника называли друг друга братьями и сестрами. Такое «родство» подразумевало крепкую пожизненную связь, преданность и взаимовыручку.
Романтические отношения между учениками — не то, чтобы совсем табу — но, мягко говоря, не поощрялись и часто сурово наказывались, поскольку это разрушало идею братства, отвлекало от совершенствования, могло привести к ревности или конфликтам в «семье». За такие отношения могли изгнать из школы или подвернуть суровым испытаниям и наказаниям, поскольку ставить личные чувства выше долга перед школой и братьями/сестрами по учению было очень серьезным проступком.
Отношения между наставником и учениками были почти священными, любовная связь между ними была крайне серьезным нарушением этикета и морали, разрушающим устои и статус самой школы, авторитет наставничества. Такие отношения были запретными, тайными, неизменно трагичными. Если наставник позволял себе вступить в любовную связь с ученицей – если сложить непререкаемый авторитет учителя перед учеником, старшего перед младшим, авторитет мужчины перед женщиной (нешуточный в те времена) – то это считалось глубочайшим, несмываемым позором для него, чуть ли не эксплуатацией несовершеннолетней. Похоже, лучше уж с учеником, коли на то пошло (>_>)~
«Дорожный мешок»
http://bllate.org/book/14344/1273313
