«Прощалась ива на ветру — весной я уходил в поход.
Теперь вернулся я домой — льет дождь стеной и снег метет».
из «Книги песен» (诗经)
В последние дни погода оставляла желать лучшего. За три дня до зимнего солнцестояния тяжелые свинцовые тучи слой за слоем надвигались на столицу царства, Аньян. Юный Лян-ван никак не ожидал, что послы трех царств прибудут в один и тот же день, словно сговорившись по дороге, и на мгновение растерялся.
Это было первое очень важное дело с момента его восшествия на престол — в последующие несколько дней Союз Четырех царств определит, что ждет Поднебесную — процветание или упадок, и решит судьбу великих царств Центральных равнин на тысячу лет вперед.
Стоило Лян-вану, Би Цзе[1], подумать об этом, как его охватывала дрожь, а ладони становились влажными от пота.
[1] «Би Цзэ» (毕颉). «Высоко взлетевший/парящий»
К вечеру, убедившись, что послы всех царств прибыли, а чиновники лично доложили о визитах к каждому из них и их размещении, юный Лян-ван наконец вздохнул с облегчением. Он развязал ленты царской тиары с подвесками, отбросил ее в сторону, ослабил пояс и быстрыми шагами направился во внутренние покои дворца[2].
[2] «Внутренние покои дворца». Имеются в виду внутренние, приватные территории дворцового комплекса.
Весенние цветы были пышными, сумерки — густыми, и Лян-ван невольно вспомнил тот вечер год назад.
Суровый старый отец-правитель цеплялся за жизнь семь или восемь долгих лет. Его старший брат, наследный принц, управлял царством как регент, пока не настал день, когда их отец испустил последний вздох. Би Цзе прекрасно понимал, что его ждет. Он прятался в глубинах дворца в Аньяне, словно смертник, ожидающий казни.
Но все изменилось за одну ночь. Главный военачальник Чжун Вэнь[3], в руках у которого была сосредоточена огромная армия, терпеливо дождался, пока старый ван отойдет в мир иной, и внезапно нанес удар. Он залил кровью императорский двор и сжег заживо наследного принца прямо во дворце. Сейчас тот дворец уже давно отремонтировали и заново покрасили, но всякий раз, проходя мимо, Би Цзе боялся, что неупокоенная душа наследного принца выскочит оттуда и убьет его мечом.
[3] «Чжун Вэнь» (重闻). «Снова знаменитый/на слуху».
«главный военачальник» (大将军) — наивысший военный титул, «верховный главнокомандующий» по нашему.
Также, как Гэн Юань убил его царствующую матушку — одним взмахом перерезал горло.
Если бы она при жизни не поддерживала его старшего брата как правителя, возможно, осталась бы жива.
— Отойдите подальше, — приказал Би Цзе, следовавшим за ним, слегка запыхавшимся стражам внутренних покоев, и начал подниматься в гору.
Дворец Аньян был построен в горах и четыреста лет назад был летней резиденцией для отдыха императора Цзинь. Позже, по мере того, как возвышался и процветал Ши-ван, правитель царства Лян, император Цзинь, оставшийся просто формальным правителем Поднебесной, пожаловал даже эту резиденцию роду Би из царства Лян.
Семья Би, черпая ресурсы империи, ярус за ярусом расширяла и перестраивала дворец на горе Аньшань, превратив его в великолепный, невиданный доселе огромный дворцовый комплекс.
Сложные сооружения в основном были построены на горных уступах — сваи, вбитые в скалы и утесы, поддерживали этот прекрасный дворец. Глазурованная черепица[4] переливалась яркими цветами, резные ограды и расписные колонны отражали солнечные блики. Поколение за поколением, месяц за месяцем, год за годом, положение царства Лян на Центральных равнинах стало подобно этому небесному дворцу — несокрушимым, высокомерно парящим над всей Поднебесной.
[4] «Глазурованная черепица». Глазурованная черепица была исключительной привилегией императоров. То, что ей покрыты крыши дворцов царства (бывшего надела) показывает не только красоту, но и то, что правители царства Лян считают себя равными императорам Поднебесной.
Вот только каждый раз возвращаться в свои покои, взбираясь по такой длинной горной тропе — это слишком утомительно... Би Цзе поднял рукав, чтобы вытереть пот. Он не мог позволить нести себя в паланкине, ведь его, правителя, физическое здоровье будут оценивать и обсуждать по всей стране.
В этот момент он услышал несколько звуков мелодии, донесшихся из покоев. Это Гэн Юань играл на цине. Каждый раз, когда он слышал его игру, настроение немного улучшалось.
Если бы не музыка Гэн Юаня, которая сопровождала его во снах, воспоминания об ужасном облике умирающего старого вана; о том как горел его старший брат, как его обуглившаяся кожа трескалась и пузырилась кипящей кровью; как из горла его матери фонтаном брызнула кровь, словно у зарезанной курицы — все они превратились бы в кошмары, не дающие спать спокойно.
— Что играешь сегодня? — вернувшись в покои, Би Цзе придал своему облику привычный для всех вид, — Смотрю, ты в настроении?
Но тут же он заметил другого человека — статного военного, который сидел за пологом напротив Гэн Юаня. Сердце его невольно екнуло, и он подумал про себя: «А этот когда успел заявиться?»
«...Ну, раз пришел — так пришел, нехорошо притворяться, что не заметил», — ему пришлось вежливо обратиться к гостю:
— Главный военачальник...
Этим человеком был как раз главнокомандующий Чун Вэнь, истинный правитель царства Лян. Он низким, густым голосом произнес:
— Мне доложили, что сегодня прибыл Ваш дядя со стороны матери. Не желает ли наш ван повидаться с ним?
Юный Лян-ван с легким беспокойством вспомнил, что среди прибывших на собрание Союза Четырех царств, посланником от царства Чжэн был их главный военачальник, Цзы Люй[5], его родной дядя.
[5] «Цзы Люй» (子闾), букв. «мудрец сообщества». Из-за многозначности иероглифов может иметь разные значения.
Би Цзе после недолгих раздумий спросил:
— Вы не против... если я повидаюсь с дядей до собрания Союза? Может, посидите за ширмой и послушаете?
— Мгм, — согласился Чун Вэнь.
После непродолжительного молчания Би Цзе, обдумав все снова и снова, сказал:
— Пожалуй, сегодня вечером все же не стоит. Завтра на собрании будет еще не поздно. А если захочется вспомнить давние дни, всегда найдется время поговорить.
На этот раз Чун Вэнь ответил:
— Наш ван повзрослел.
Би Цзе больше не говорил, сел за стол и стал просматривать доклады, представленные ему за последние дни левым советником[6], время от времени поглядывая на Чун Вэня. Циньши Гэн Юань сосредоточенно протирал тот самый меч, а взгляд Чун Вэня был устремлен на закатное солнце за окнами покоев.
[6] «Левый советник» — старший из двух приближенных главных советников, левого и правого.
Чун Вэнь постарел. Би Цзе еще помнил год их первой встречи, когда этот прославленный полководец во главе тысячи всадников вышел за Великую стену и обратил в паническое бегство жунов[7], грабивших три царства: Лян, Дай и Юн.
[7] «Жуны» (戎) — тюркские племена на западных границах, не хунны — те были на севере и намного позже.
Осенью того года, когда он вернулся с победой из степей, ему еще не было и тридцати, а Би Цзе было всего двенадцать.
Юные всегда восхищаются великими героями. В тот день он встал на цыпочки, чтобы разглядеть Чун Вэня, и тот мельком, невзначай, заметил его. При всех гражданских и военных чинах он подошел и потрепал его по макушке в знак расположения.
В те годы Чун Вэнь был могучей и грозной силой, выдающимся отважным героем, подобным огромному мечу с остро отточенным лезвием. Пока он был жив, никто в мире не посмел бы начать войну с Лян.
В последующие годы Чун Вэнь несколько раз выступал в походы. После трех крупных сражений за четыре года враждебное Ляну северное царство Юн было настолько обескровлено, что ослабело и пришло в упадок, утратив возможность оспаривать Центральные равнины. Чун Вэнь же с тех пор утвердил свою славу как «Бог войны Поднебесной».
Но все люди неизбежно встречают старость, даже те, кого называют «Богом войны».
Чун Вэнь постепенно старел, если посчитать, ему было уже к сорока. Былая острота его сгладилась, на висках серебрились несколько седых прядей, суровые ветра прошедших лет оставили больше следов на его облике по сравнению с изнеженными гражданскими чиновниками.
Но и при дворе, и в народе царства Лян никто не сомневался, что он еще способен вести войска и сражаться.
Такой великий, несравненный полководец по праву должен был служить законной наследной линии правящего дома. Но в итоге он встал на его сторону, не пощадив сил, чтобы совершить переворот и возвести его на трон ваном... Сколько ни думал, Би Цзе никак не мог понять этого.
По совести говоря, его старший брат, лелеявший честолюбивые замыслы, наследный принц Би Шан, должен был бы нравиться Чун Вэню намного больше.
Главнокомандующему достаточно было просто открыть рот, чтобы повлиять на мнение прежнего вана. Более того, принц Шан всей душой стремился лишь к одному — объединить Центральные равнины и стать властителем Поднебесной. Разве он и Чун Вэнь не были бы лучшими союзниками?
В ту ночь, когда старший брат горел в огне, он не переставал взывать к Чун Вэню, умоляя о пощаде, так и не поняв, в чем же он провинился.
Би Цзе знал, что Чун Вэнь не любит его дядю по матери, который стал главным военачальником в царстве Чжэн — Цзы Люя.
Хотя в заключении этого Союза Четырех Царств не обошлось без усилий и хлопот Цзы Люя, самая тесная связь, соединявшая род его матери с правящим родом Лян, была безжалостно перерублена мечами Чун Вэня и Гэн Юаня в кровавой резне год назад.
Наверняка дядя не поверил той бесстыдной лжи, которую принес гонец, о том, что матушка была убита старшим братом, и наверняка догадался, кто за этим стоял.
Просто сейчас у них всех есть общая цель — создать союзную армию, чтобы разгромить царство Юн, поэтому личные обиды были временно отложены в сторону.
Как только войска будут объединены и выступят в поход, чтобы уничтожить северное царство Юн, следующей целью станет царство Чжэн, граничащее с Лян, и оно превратится в следующего врага Чун Вэня. Вот тогда у этих двух главных военачальников своих царств непременно появится возможность скрестить мечи.
— Северное царство Юн — земля варваров, чужих, подобных стаям свирепых волков в Линчжоу, — глядя на закат солнца, наконец заговорил Чун Вэнь[8]. — Это собрание Союза навека утвердит великое дело нашего вана.
[8] «...глядя на закат солнца». Смотреть на закат солнца — деталь символична и неспроста.
— Угу, — согласился Би Цзе, — верно. Этот гуван[9], думая о завтрашнем собрании Союза, все еще... все еще как во сне. Все это так... слишком быстро. Этот гуван сначала полагал, что на уничтожение царства Юн, возможно, потребуется лет десять-двадцать…
[9] «...этот гуван» (孤王), гуван, букв. «ван-сирота», правитель без роду-без племени. Уничижительное самоименование.
Чун Вэнь, услышав эти слова, поднялся. На его высокую фигуру упал последний луч заходящего солнца, и он вышел на открытую площадку перед дворцом.
— Мой ван, — позвал он.
Би Цзе отложил доклады, поднялся и подошел к нему, остановившись позади.
— Взгляните на это... — сказал Чун Вэнь. — Время пришло.
Би Цзе с высокой террасы обвел взглядом далекие окрестности. В сумерках за стенами Аньяна простирались почти что до горизонта развернутые лагеря четырехсоттысячного войска Лян — конницы и пехоты. Еще почти десять тысяч личной гвардии послов нескольких царств, прибывших на собрание Союза, стояли единой ставкой за стенами города. Эта грозная сила правящего дома, могучая армия Четырех царств, станет самой мощной опорой в его первом важном шаге к объединению священных земель Китая.
А в самом Аньяне мерцали огни двухсот тысяч очагов. Разве найдется под небесами город богаче Аньяна? Даже то, что было четыреста лет назад, когда император династии Цзинь решительно отдавал приказы всей Поднебесной, не шло ни в какое сравнение с тем, что он видел сейчас! Это и есть подлинная столица Сына Неба!
— Захват земель варваров царства Юн, — повысив голос, проговорил Чун Вэнь, — вот чего желают все — от императора до последнего простолюдина. Ваш слуга готов нести для Вас это знамя Пути истинного правления, выступить в поход на запад[10] и стереть с лица земли всех наших врагов. Это начало, но не конец. Ваш военачальник будет сражаться за Вас, пока каждый цунь земли под небесами не будет принадлежать Вам; пока каждый человек, живущий на этой земле, не станет чтить Вас как своего правителя[11].
[10] «...выступить на запад». Царство Юн на севере. Или оно на северо-западе, или имеется в виду, что итоговая цель — какое-то сильное западное царство.
[11] «...пока каждый цунь земли под небесами...». Отсылка к классической фразе: «Под всеми небесами нет земли, что не принадлежала бы императору. На всей земле нет человека, что не был бы императорским подданным».
Сердце Би Цзе взволнованно забилось, и он на мгновение застыл в немом изумлении, уставившись на Чун Вэня.
— Однако, пока великое дело не свершилось, — невозмутимо продолжал Чун Вэнь, — нельзя позволять себе роскошь нерешительности. Разрешите откланяться.
С этими словами главный военачальник Чун Вэнь склонился перед Би Цзе, его алый плащ, подобный огненному облаку на закатном горизонте, взметнулся и скрылся за дверями покоев.
Би Цзе помолчал мгновение, невольно тихо вздохнул и вернулся к столу, погрузившись в оцепенелую задумчивость.
— Пора зажечь светильники, — напомнил Гэн Юань из темноты.
Би Цзе ответил:
— Если ты не спешишь, позволь мне еще немного побыть так.
Гэн Юань ответил:
— Слепому свет не нужен... Естественно, я не спешу.
На глазах Гэн Юаня была повязана черная шелковая лента. Когда Би Цзе впервые встретил этого циньши[12], он уже был слепым. Он настолько виртуозно играл на цине, что Би Цзе казалось: стоит ему зазвучать — все птицы под небесами замирают, прислушиваясь; стоит дрогнуть струне — все воды в мире застывают.
[12] «Циньши» (琴师), букв. «мастер циня».
Говорят, что когда мастерство циньши достигает наивысшей точки, оно способно стать мостом между Небом и Землей. Но только услышав игру Гэн Юаня, Би Цзе по-настоящему понял, что подлинная вершина этого искусства — это вернуть его в то время, которое ушло навсегда.
Когда же он познакомился с Гэн Юанем?
Странное дело — сегодня юного Лян-вана неудержимо потянуло к воспоминаниям. Он вспоминал Чун Вэня, вспоминал Гэн Юаня, каждого человека...
Так же, как в ночь перед тем, как принести жертвы Небесам и стать ваном, он ворочался с боку на бок, и, не в силах сдержать себя, перебирал в памяти все мелочи и события своей жизни с самого начала, с самого детства.
Послезавтра он станет предводителем Союза Четырех царств, примет врученный императором Цзинь золотой меч главы Союза и отдаст приказ о карательном походе на царство Юн. Как и говорил Чун Вэнь, Лян в конце концов сделает тот самый шаг к объединению Центральных равнин. Неудивительно, что и в эту ночь на него накатила особая меланхолия.
Тихие переливы циня, несколько прозрачных звуков «динь-дон». Би Цзе бросил взгляд на силуэт в темноте, где лунный свет, словно серебряный ручей, лился в покои. Один лишь цинь Гэн Юаня мог бы, подобно славе Чун Вэня, прогреметь по всей Поднебесной.
Но этот слепой циньши добровольно оставался в глубинах дворца лишь для того, чтобы играть для него — когда-то непримечательного принца, не знавшего милости.
Семь лет назад, когда Би Цзе покинул дворец и направлялся в город Чжаошуй, его внимание привлек чистый мужской голос. Гэн Юань, с растрепанными волосами, с окровавленной белой повязкой на глазах — видимо, он лишился зрения совсем недавно, — играл и пел «Песни царства Вэй»:
С тех пор как мой господин ушел на восток,
Мои волосы подобны чертополоху.
Разве нет у меня ароматного масла?
Но для кого же мне прихорашиваться!
В то время царства Юн и Лян вели бесконечные войны, в окрестностях Чжаошуя три года подряд стояла сильная засуха, урожая не было, повсюду лежали трупы умерших от голода. Облаченный в черные одежды, Гэн Юань сидел прямо посреди поля, заросшего жухлой травой, и пел эту песнь о тоске по ушедшему возлюбленному. Это не могло не тронуть сердце четырнадцатилетнего Би Цзе.
Он привел Гэн Юаня во дворец и велел ему играть для своего старшего брата и прочих сановников. Но музыка не могла погасить разгорающееся пламя войны. Лишь когда Чун Вэнь вернулся ко двору, Лян нанес сокрушительное поражение северному Юну, войной остановив войну, и одержал первую серьезную победу.
Гэн Юань прожил во дворце семь лет. Би Цзе привык к его песням. Было время, когда он опасался, что, стоит старшему брату приказать убить его самого, и Гэн Юаню не избежать той же участи. Он думал только о том, как бы поскорее отослать его прочь.
— Ты прав, однажды мы оба умрем. Ты уйдешь первым, а я последую за тобой, — однажды, услышав это, спокойно сказал Гэн Юань. — Однако не твой старший брат будет тому причиной.
«Если бы не слепота, Гэн Юань, был бы знаменит своей красотой, и не только в Аньяне, но и по во всей Поднебесной», — часто думал Би Цзе. Его светлая кожа, выразительные брови, высокий и идеально очерченный нос, четкая линия красивых губ, длинные стройные пальцы, перебирающие струны циня... Если бы в один прекрасный день он снял черную повязку и открыл глаза, сияющие, как ночные звезды, кто знает, сколько сердец было бы разбито.
Но даже сейчас, с черной лентой на глазах, при лунном свете, очерчивающем изгиб его губ и линию носа, поражала его таинственная, неуловимая красота, способная соперничать с любым прославленным красавцем любого царства.
Но Би Цзе никак не ожидал, что тот еще и владеет мечом. Когда Гэн Юань обнажил тот черный меч, казалось, небо и земля померкли, а его стройная, высокая фигура в тот миг преобразилась, словно он стал другим человеком.
Чун Вэнь, похоже, давно все понял, и поэтому в ночь дворцового переворота единственным, кто остался с ним для защиты, был Гэн Юань.
Той ночью Би Цзэ впервые увидел, как он сражается. Наследный принц Шан послал почти двести элитных гвардейцев в доспехах убить его, безоружного принца, и слепого циньши.
И тогда Гэн Юань, невозмутимо и спокойно, вытащил из-под циня тот самый тяжелый черный меч, который лежал сейчас в его руках, и встал на защиту у дворцовых дверей.
Би Цзе в ужасе смотрел на развернувшуюся перед ним сцену: густая кровь залила внутренние покои и медленно растекалась по плитам дворца, но черные одежды Гэн Юаня, подчеркивавшие фигуру, оставались безупречно чистыми. Лишь когда вдали зарево огня прорезало ночную тьму, а ветер донес предсмертные вопли наследного принца, Гэн Юань снова сел и четко произнес: «Теперь ты — Лян-ван».
Би Цзе так и не понял до сих пор, сколько же на самом деле лет Гэн Юаню. Семь лет назад он выглядел так же, как и сейчас. Большую часть времени Гэн Юань оставался во дворце, лишь изредка покидая его. В такие дни Би Цзе приказывал следить за ним издалека, и подчиненные докладывали, что слепой каждый раз приходил в один и тот же дом в Аньяне, где жили женщина и ребенок.
— Почему я? — Би Цзе потер виски и снова тихо вздохнул в темноте.
Служанка вошла в покои, чтобы зажечь светильники, и в это последнее мгновение темноты Гэн Юань ответил:
— Потому что ты — самый подходящий.
С легкой тоской Би Цзэ опустил взгляд на лежащие на столе доклады. Он был человеком, легко впадающим в грусть об ушедшей весне и в печаль от наступающей осени[13]. Левый советник считал, что он обладает «сострадательным сердцем милосердного правителя[14]», и, возможно, именно это Чун Вэнь считал «самым подходящим».
[13] «Грусть об ушедшей весне и печаль от наступающей осени» (伤春悲秋) — буквальный перевод идиомы о человеке, склонном к меланхолии и ностальгии.
[14] «Сострадательное сердце милосердного правителя» (怜悯之心) — конфуцианское понятие. Правитель, обладающий таким качеством, заботится о народе как отец, избегает жестоких наказаний и беспричинных войн, правит через добродетель, а не через подавление.
В глубине души Би Цзе понимал то, о чем сотня чиновников, не сговариваясь, не обмолвились ни словом: стоило старшему брату взойти на престол, в царстве Лян началась бы смена власти, и контролировать такого военачальника, как Чун Вэнь, было бы еще труднее.
Как поговаривал Чун Вэнь: «Этот ничтожный – просто военный командир, чего стоит его жизнь? Вся она посвящена лишь одному — воздвигнуть для Лян величайшую в истории державу, что будет стоять тысячу осеней и десять тысяч лет».
— Ложись спать пораньше — спокойно проговорил Гэн Юань, вкладывая меч в нижнюю деку циня. — Завтра — великий день для Поднебесной, и он войдет в историю.
— Ты пойдешь со мной завтра? — спросил Би Цзе.
— Пойду.
Вряд ли найдутся убийцы, которые осмелятся напасть на таком собрании Союза четырех царств, и не было нужды в том, чтобы этот мастер боевых и изящных искусств защищал его, но Би Цзе был бы рад видеть Гэн Юаня рядом.
Этот немногословный слепой человек сопровождал его семь долгих лет на пути от невежественного принца до нынешнего Лян-вана.
Многие слова он не мог сказать другим, а Чун Вэня и вовсе боялся, поэтому высказывал все только Гэн Юаню. А тот, слушая, лишь спокойно кивал. Он знал почти все душевные переживания Би Цзе, понимал его радости, осознавал его страхи и тревоги. Если бы в такой день Гэн Юань отсутствовал, это, несомненно, стало бы сожалением для юного вана.
Он хотел бы слушать его цинь всю жизнь, до того дня, когда они оба состарятся и покинут этот мир.
http://bllate.org/book/14344/1270560
