В начале ноября, после полудня, небо было ясным и прозрачным.
В косых золотистых лучах солнца поезд, извергая клубы густого дыма, медленно подошёл к платформе и остановился у станции Ханчжоу.
Как только двери вагонов открылись, толпа хлынула наружу; бесчисленные тёмные точки сливались в мутно-серый людской поток, устремившийся к узкому выходу.
В вагоне первого класса пассажиров было меньше, поэтому особой давки не случилось. Нарядно одетые мужчины и женщины с чемоданами в руках, выстроившись в очередь, неторопливо выходили из вагона.
Благодаря тому, что А-Ю помогал нести багаж, Цзи Цинчжоу чувствовал себя на удивление легко. С дорожной сумкой за плечами и плетёной корзинкой апельсинов, купленных на Шанхайском вокзале, он ловко спрыгнул с подножки.
Сойдя с поезда и окинув взглядом суетливую толпу и незнакомую обстановку вокзала, он посмотрел на стоявшего рядом Ло Минсюаня в своей панаме, и, приподняв бровь, обратился к нему:
— Ты ведь уже бывал здесь, наверняка знаешь, куда идти?
— Эй, не торопись! Если ничего не случится, нас должны встречать. Дай-ка взгляну... — проговорил Ло Минсюань, сделал несколько шагов вперёд и, пробираясь сквозь толпу, принялся озираться по сторонам. Внезапно его глаза загорелись, он заметил на платформе мужчину в серо-голубом костюме, высоко вскинул руку и зычным голосом выкрикнул: — Директор Чэн!
Едва раздался его громкий оклик, мужчина в серо-голубом тотчас обернулся.
Стёкла его очков на мгновение сверкнули в солнечном свете; узнав, по-видимому, выделявшегося в толпе молодого человека высокого роста, он немедля направился к ним навстречу вместе со своим шофёром.
Об этом директоре Чэне Цзи Цинчжоу уже слышал от Ло Минсюаня. Тот был и архитектором, вернувшимся после учёбы за границей, и директором Товарно-выставочного зала, а звали его Чэн Линьчунь.
Услышав это имя, Цзи Цинчжоу подсознательно ожидал увидеть пожилого господина, но, взглянув сейчас, обнаружил, что у прибывшего — копна густых чёрных волос и на вид ему не больше тридцати.
Он был невысок, но хорошо сложён, с правильными чертами лица; одетый в тщательно отглаженный костюм и в очках в золотой оправе, он производил впечатление человека мягкого и элегантного. Говорил Чэн Линьчунь неторопливо, исключительно вежливо и учтиво, что оставило у Цзи Цинчжоу весьма приятное впечатление.
На вокзале царили хаос и гул голосов, поэтому компания не стала задерживаться. Встретившись, обе стороны лишь кратко представились друг другу и сразу же сели в автомобиль директора Чэна, направляясь в гостиницу, которую тот для них заказал.
Автомобиль в шанхайском сеттльменте уже был привычным средством передвижения, однако в тогдашнем Ханчжоу всё ещё оставался редким и диковинным явлением.
Сообщение внутри города по-прежнему держалось в основном на водных путях. Не было ни кольцевой дороги вокруг озера, ни автобусных маршрутов. И хотя на оживлённых участках вблизи вокзала — как, например, на улице Цинтайцзе — уже проложили мостовые, подавляющее большинство дорог представляло собой неровные грунтовки.
Поэтому путь от вокзала до гостиницы, расстояние всего в каких-то шесть километров, растянулся более чем на полчаса. Не только пассажиров в салоне изрядно растрясло, но и водитель изрядно вымотался.
Ближе к вечеру Цзи Цинчжоу и его спутники наконец заселились в гостиницу, подготовленную для них директором Чэном.
Это был трёхэтажный особняк в европейском стиле под названием «Синьсинь»1, расположившийся прямо на берегу озера Сиху.
Примечание 1: 新新旅馆, Xīn xīn lǚguǎn — реально существовавшая гостиница в Ханчжоу (The New Hotel), одна из старейших на берегу озера Сиху, буквально Новый-Новый отель.
Поскольку из окон открывался вид на красоты Западного озера2, эта гостиница считалась в здешних местах фешенебельным заведением.
Примечание 2: 西湖, Xī Hú буквально переводится как «Западное озеро».
Войдя в номер и бросив вещи, они не успели даже толком полюбоваться пейзажем — директор Чэн сразу же пригласил их в ресторан на первом этаже, где за ужином и завязались деловые разговоры.
На закате дневной свет померк, в воздухе разлилась тонкая синева.
В ресторане под тусклым жёлтым светом ламп белел накрытый скатертью круглый стол, а граммофон с большим рупором на буфете негромко наигрывал неторопливую музыку — атмосфера была лениво-уютной.
На небольшом четырёхместном столике в ряд выстроились блюда истинной ханчжоуской кухни. Среди них красовалась и знаменитая «рыба озера Сиху в кисло-сладком соусе» — предмет заветных мечтаний Ло Минсюаня.
Цзи Цинчжоу прежде не раз слышал о том, как в более поздние времена подшучивали над этим прославленным блюдом, но какого оно на самом деле вкуса, он ещё не пробовал, и в душе ему было чрезвычайно любопытно.
Заметив это блюдо на столе, он первым делом попробовал кусочек рыбы. Распробовав как следует, Цзи Цинчжоу обнаружил, что вкус на самом деле весьма недурён: соус в меру кисло-сладкий, мякоть нежная, свежая, с лёгкой сладостью — совсем не так «трудно поддаётся оценке», как утверждала молва.
«Возможно, всё дело в каком-то особом способе приготовления...»
Помимо отменных блюд, Чэн Линьчунь выставил кувшин выдержанного вина, которое хранил для себя в ресторане при гостинице, чтобы угостить гостей.
Цзи Цинчжоу знал, что слаб в выпивке, и как ни настойчиво рекомендовал вино директор Чэн, он лишь пригубил самую малость, не смея пить больше.
А вот Ло Минсюань выпил изрядно. Он хвастался, будто способен осушить тысячу чарок и не опьянеть, однако уже после двух захмелел.
Впрочем, пьянея, он лишь краснел лицом, но ничуть не буянил. Просто его словоохотливость понемногу угасала, и он беспрестанно глупо ухмылялся, точь-в-точь как слабоумный ребёнок.
Чэн Линьчунь, как сразу стало понятно, и был истинным ценителем вина.
Потягивать славное вино, закусывая местными варёными водяными орехами, каштанами с османтусом и ещё кое-какой солёной закуской, постепенно погружаясь в лёгкое приятное опьянение, — что могло быть отраднее?
— Быть может, это прозвучит несколько бестактно, — побеседовав немного о делах, директор Чэн поглядел на Цзи Цинчжоу, что сидел напротив и увлечённо ел, и всё же не удержался, — но когда я впервые увидел вас сегодня, я, признаться, был поражён. Вы похожи на одного человека, которого я встречал когда-то в столице.
По-видимому, опасаясь, что его слова могут задеть собеседника, Чэн Линьчунь выражался весьма деликатно.
— Цзи Юньцина? — подхватил за него Цзи Цинчжоу.
— Вы знаете? — глаза Чэн Линьчуня за стёклами очков слегка расширились.
— Разумеется, — Цзи Цинчжоу чуть улыбнулся, — потому что я — это он.
Чэн Линьчунь, услышав это, невольно приоткрыл рот от удивления, и на лице его отразилось выражение, в котором смешались неожиданность и одновременно чувство, будто он и сам предвидел нечто подобное. Помедлив, он отложил палочки для еды и заговорил:
— У меня есть несколько друзей, поклонников вашего таланта. Услышав, что вы покинули столицу и отправились в Шанхай, они даже наводили справки, в каком театре вы выступаете, но так ничего и не узнали. Они полагали, что случилась какая-то беда, и очень сожалели. Вот уж никак не думал, что вы уже сменили имя и занялись совсем другим делом. Выходит, прибыв в Шанхай, вы сразу оставили сцену и стали портным?
— Можно сказать и так, — ответил Цзи Цинчжоу. — Быть артистом — значит слишком зависеть от других. Лучше уж зарабатывать на жизнь собственным ремеслом.
— Но всего за два неполных года вы, господин Цзи, уже стали крупным предпринимателем! Такое иначе как «кормиться талантом» и не назовёшь!
— Ваши слова для меня слишком лестны, — с улыбкой произнёс Цзи Цинчжоу, — мне просто повезло: встретилось немало друзей, которые поддержали меня, вот и всё — шёл по течению и с попутным ветром добрался до нынешнего положения.
С этими словами он поднял бокал и провозгласил тост в его честь:
— Сяо Ло уже почти уснул за столом, так что позвольте мне вместо него поднять за вас бокал. Сегодня мы без хлопот устроились в гостинице благодаря вашей, господин Чэн, внимательной заботе. Я очень рад обрести в вашем лице нового друга. Давайте же — за нашу дружбу! Вы — до дна, а я — как смогу.
Чэн Линьчунь как раз собирался обменяться с ним любезностями, но, осознав смысл второй половины тоста, не сдержал смеха и покачал головой:
— Нрав у вас, господин Цзи, поистине… — он на мгновение замялся, не в силах подобрать подходящего определения, и закончил: — Словом, обрести в вашем лице друга — для меня тоже огромная радость.
Произнеся это, он действительно поднял бокал и с величайшей непринуждённостью до дна осушил оставшееся в нём вино.
***
Ужин у них начался рано, а когда завершился, напольные латунные часы с маятником на буфете показывали лишь шесть часов.
Договорившись с директором Чэном назавтра в десять утра вместе отправиться осматривать торговые помещения, Цзи Цинчжоу вместе с Хуан Юшу взяли пошатывающегося Ло Минсюаня и повели его в номер отдыхать.
Они поднялись по гладкой, маслянисто поблёскивающей лестнице тёмного дерева на третий этаж, толкнули дверь с витражным стеклом и зашагали по длинному коридору, выложенному узорчатой плиткой. Цзи Цинчжоу поддерживал Ло Минсюаня под руку, чтобы тот не грохнулся, и попутно наставлял:
— Впредь перестань бахвалиться и пить столько вина. Ты и без того выглядишь не то чтобы порядочно — но всё же был хоть пронырливым и сметливым, а напьёшься — становишься похож на глупого пса. Как с таким видом вести дела с людьми?
— Так ведь ты же рядом, — ноги Ло Минсюаня заплетались, но мысль ещё ворочалась, и он, бормоча, продолжал паясничать: — Стоит только братцу Цинчжоу взяться за дело — и, само собой, никто перед ним не устоит, всюду его ждёт успех, и нигде не сыскать изъяна.
— Хватит мне льстить.
Ло Минсюань, глуповато хмыкнув, остановился у двери своего номера, выудил из кармана ключ и, отпирая замок, обернулся с вопросом:
— Братец Цинчжоу, а у тебя из окна видно озеро?
— Я живу в соседнем номере, как думаешь?
— Тогда у тебя вид на озеро точно хуже, чем у меня. Мне отсюда видна Беседка посреди озера, до того красиво — ты обязательно должен зайти посмотреть!
С этими словами он толкнул дверь и, ухватив Цзи Цинчжоу пальцами за рукав рубашки, настойчиво потянул его внутрь — полюбоваться озёрным пейзажем.
— Беседка посреди озера? — Цзи Цинчжоу озадаченно изогнул бровь.
Несмотря на то, что бывать в Ханчжоу ему не доводилось, перед отъездом Цзи Цинчжоу всё же специально изучил карту — из окон их гостиницы Беседку посреди озера3 никак невозможно было увидеть.
Примечание 3: Знаменитая достопримечательность на Западном озере в Ханчжоу, небольшой павильон-островок, одна из трёх «Жемчужин озера», особенно живописная в лунные ночи и под снегом.
Подозревая, что приятель попросту окосел, он велел А-Ю дожидаться у дверей, а сам проследовал за Ло Минсюанем в номер.
Ло Минсюань поселился в одноместном номере с простенькой обстановкой.
В тесноватой комнате на западный лад слева у стены стояла односпальная кровать, напротив неё — мягкое кресло с подушками, а рядом с креслом находилась деревянная дверь с застеклённой вставкой, ведущая на маленькую наружную терраску.
Стоило толкнуть узкую дверь на балкон и выйти на террасу, как взору открывалась ничем не заслонённая прекрасная гладь озера.
Солнце уже опустилось за горизонт, но в сером сумеречном небе ещё оставались пятнистые отсветы заката.
Остатки вечерней зари струились по озеру, вода переливалась бликами, и под неторопливым вечерним ветерком по ней расходилась слоистая рябь.
Тёмно-алые лучи и сумрачная озёрная гладь смешивали свои краски, мерцая и переливаясь, словно узорчатый шёлк, а на границе облачных теней и воды виднелся краешек дамбы Бай4.
Примечание 4: Знаменитая дамба на Западном озере в Ханчжоу, по преданию, сооружённая или воспетая великим поэтом Бо Цзюйи в эпоху Тан. Славится живописными видами и цветущими персиковыми деревьями и ивами вдоль всей насыпи.
Налетел порыв пронизывающего осеннего ветра, и во дворе тревожно зашелестела пожухлая и ещё зелёная листва.
Ло Минсюань замер, уставившись на пейзаж, прекрасный, словно картина тушью. Он попытался извлечь из себя пару стихотворных строк, чтобы выразить переполнявшие его чувства, но, как ни рылся в памяти, так ничего и не придумал и лишь выдохнул:
— Ах, красота-то какая!
Цзи Цинчжоу столь же прочувствованно отозвался:
— Да уж.
Западное озеро столетней давности сохраняло нетронутую естественную красоту.
«Такой прекрасный пейзаж, — подумал он, — и как жаль, что я не могу увидеть его вместе с Цзе Юанем».
— Гляди туда, — Ло Минсюань указал на островок посреди озера, — вон на том острове, кажется, и есть Беседка посреди озера.
— Это Гушань5. А если там и есть беседка, то это Беседка Отпущенных Журавлей6.
— А-а.
Примечание 5: 孤山, Gūshān — остров и холм «Одинокая гора» в северной части Западного озера в Ханчжоу, известный своими живописными видами и историческими постройками.
Примечание 6: Павильон на Гушани, построенный в память о поэте Линь Хэцзине (эпоха Сун), который жил на Гушани, выращивал сливы и держал журавлей. Отпуская журавля на волю, он давал знак гостям возвращаться домой. Название отсылает к знаменитому сюжету о поэте-отшельнике, «взявшем сливу в жёны, а журавля — в дети».
Ничуть не смутившись, Ло Минсюань перегнулся через перила балкона и некоторое время молча проветривал голову на ветру. Немного протрезвев, он вдруг заговорил:
— Братец Цинчжоу, вот вы с Юань-гэ живёте в разлуке так долго... вы всё ещё пара?
— М-м, а что, может быть иначе? — Цзи Цинчжоу повернул голову, посмотрел на него и моргнул. — Ты к чему клонишь?
— Да нет, просто мне это кажется удивительным, — Ло Минсюань говорил наполовину пьяно, наполовину задумчиво. — Как же так вышло, что вы и впрямь стали возлюбленными? Разумеется, я вовсе не против, просто нас с детства так воспитывали, что я всегда считал, будто только мужчина и женщина могут стать мужем и женой и прожить вместе всю жизнь.
— Ну и придерживайся своих убеждений. Относись к нам как к братьям, это ничему не мешает.
— М-м, пожалуй, резонно... — Ло Минсюань потёр подбородок. — А Юань-гэ здорово повезло. Надо же, так судьбоносно и при стольких совпадениях встретить того, кого он полюбил.
— Вот с этим я, пожалуй, соглашусь, — Цзи Цинчжоу вдруг очаровательно улыбнулся. — Взять меня в жёны — это счастье, которое он заслужил за три прожитых жизни.
Ло Минсюань обернулся и рассеянно уставился на размытый сумерками профиль молодого человека. В его словах сквозило нечто одновременно нелепое и, казалось, проникнутое каким-то переживанием:
— А ведь поначалу именно я познакомил тебя со старой госпожой Цзе.
Цзи Цинчжоу взглянул на него, слегка приподняв бровь:
— И что же? Хочешь, чтобы я поднёс тебе чарку как свахе?
— Нет, я больше не осилю, — Ло Минсюань мотнул головой, выпрямился, развернулся и вошёл в комнату.
Едва оказавшись внутри, он скинул туфли и навзничь рухнул в постель.
Заслышав, что Цзи Цинчжоу тоже заходит в номер из балкона, он с трудом приподнял руку и, едва разлепляя веки, пробормотал:
— Сделай милость, притвори за собой дверь... я больше не держусь.
Как только эти слова отзвучали, поднятая рука с глухим стуком безвольно упала на одеяло.
Ло Минсюань смежил веки, рот его приоткрылся, голова свесилась набок — он провалился в сон и тотчас захрапел.
Цзи Цинчжоу не удержался от беззвучного смешка, притворил балконную дверь, задёрнул штору, а заодно набросил на парня одеяло. Затем вышел в коридор и плотно закрыл за собой дверь номера.
***
В отличие от славной погоды в Ханчжоу, Нанкин в этот самый час затягивал моросящий дождь.
Унылая, промозглая погода в точности совпадала с тем, что творилось сейчас на душе у мужчины в мансардной комнате: потерянность, уныние и гнетущая тоска.
В безмолвной комнате Цзе Юань, всё ещё в одной рубашке и брюках — в том, в чём вернулся со службы, — неподвижно сидел за столом и бог весть в который раз перечитывал только что полученное письмо.
Но сколько бы он ни впивался взглядом в бумагу, так, что его суровый взгляд, казалось, вот-вот прожжёт в ней дыру, содержание письма оставалось неизменным.
В оконном стекле перед столом застыло, точно восковая фигура, одинокое мрачное отражение мужчины.
Долгое время царила тишина. Наконец он сложил письмо, выдвинул ящик стола, достал календарь и, зажав в пальцах ручку, принялся раз за разом перебирать все выходные этого месяца. Но два последних месяца накануне Нового года — как раз самая горячая пора для казённой службы, и как ни прикидывай, выкроить даже два дня отпуска было решительно невозможно.
Цзе Юань в унынии отложил ручку, откинулся на спинку стула и по привычке поднял взгляд на фотографию в рамке, стоявшую на столе.
В деревянной рамке, на залитом белоснежным солнечным светом снимке, молодой человек сидел на балконе, и выражение, с которым он смотрел в объектив, было всё таким же живым и прекрасным.
Улыбка, струившаяся из уголков его глаз и бровей, казалось, в любой миг могла увлечь его обратно — в призрачное видение минувших счастливых дней.
— Неужто я недостаточно сильно по тебе тоскую? — едва слышно пробормотал он, обращаясь к снимку. — Ведь уже давно набралось сполна...
Он взял рамку в руки и, опустив глаза, принялся поглаживать кончиками пальцев очертания фигуры молодого человека на фотографии. Кадык его дёрнулся.
— Это ты по мне скучаешь недостаточно.
— Обманщик.
http://bllate.org/book/14313/1641233
