– Ты лгал мне?
Никакого великого примирения века, которое уже успел навоображать себе Чу Цзянлай, так и не случилось.
Едва за полицией закрылась дверь, лицо Чу Цюбая сделалось ещё более мрачным и грозовым, чем в самом начале.
– Чу-гэ, послушай, я всё объясню, – Чу Цзянлай с самым миролюбивым и безобидным видом двинулся к нему, на ходу подбирая примирительные слова. – Я признаю свою вину, ты только не злись, ай… – Он едва успел подойти к дивану и присесть, как Чу Цюбай мёртвой хваткой вцепился ему в воротник.
Всегда мягкий, утончённый и интеллигентный брат резким, отточенным движением заломил ему обе руки за спину. Чу Цзянлай даже сообразить ничего не успел, как его бесцеремонно схватили за волосы и со всей силы впечатали лицом вниз прямо в диванные подушки.
Из-за резкого и размашистого движения полы халата распахнулись, обнажив две безупречно прямые, длинные ноги. Совершенно голый ниже пояса Чу Цюбай устроился на нём верхом: одной ногой он упёрся в пол перед глазами брата, а вторую согнул в колене, намертво вдавив его в поясницу. Намертво фиксируя его руки своими ладонями, он ледяным тоном устроил ему допрос: – Зачем ты городил эту чушь и бессмысленно лгал мне?
Уткнувшись взглядом в чужую обнажённую ногу, свисавшую у самого его лица, Чу Цзянлай на мгновение просто лишился дара речи.
Что это ещё за невиданная щедрость и супер-бонус? Подобный допрос для любого преступника предел мечтаний и сущая благодать!
Знал бы заранее, что Чу-гэ лично оседлает его ради «выбивания показаний», он бы этих полицейских ещё три дня назад в дом притащил!
– Да не лгал я тебе, – Чу Цзянлай искренне понадеялся, что у него сейчас не пойдёт носом кровь, очень уж не хотелось портить свой безупречно красивый образ в глазах любимого брата. При этом голос его прозвучал до крайности обиженно: – Чу-гэ, это же ты сам всё перепутал. Я тебе с самого начала говорил, что пальцем никого не трогал, но ты даже не желал мне верить.
Даже будучи намертво связанным по рукам и ногам, с надетым намордником и принудительно перевёрнутым брюхом кверху, этот цепной щенок всё равно помнил, что хозяина нужно ублажать при любом удобном случае. Он приглушённо заворчал: – Чу-гэ… А ты у меня, оказывается, такой ловкий. И ноги у тебя такие длинные!
Вот только если ты продолжишь так крепко держать мои руки и елозить своей задницей по моей пояснице, я тебе не гарантирую, что ты сегодня сойдёшь с этого дивана на своих двоих.
Мать твою, до чего же красивые ноги! Так и подбивает заставить их безвольно обмякнуть и закинуть себе на плечи…
– Чу-гэ…
– Заткнись и говори по делу! – Чу Цюбай лишь сильнее вывернул его суставы, фиксируя захват.
На лице Чу Цзянлая, уткнувшегося в диван, расплылась блаженная, возбуждённая улыбка, однако вслух он запричитал ещё жалобнее: – Но ведь ты меня оболгал! Вообще-то в этой ситуации пострадавшая сторона - это я…
– Хорошо. А что насчёт бомбы?
У человека должна быть совесть. Ведь именно благодаря совести можно отыскать самые благородные и высокопарные оправдания для собственной низости. Вот только у Чу Цзянлая подобный орган, очевидно, отсутствовал напрочь.
Услышав напоминание о той «выходке», факт которой был доказан железными уликами, он не выказал ни малейшего стыда или замешательства. Его вывернутые назад плечи мелко задрожали, и из глубин дивана, куда была зарыта его физиономия, донёсся тихий, бархатистый смешок: – Ладно, ладно, признаю, с бомбой - это моих рук дело. Но эта баба посмела крутиться возле тебя, она просто мозолила мне глаза! Я всего лишь хотел её немного припугнуть, я же не убил её на самом деле. Что в этом такого?
Неспособность осознать масштаб катастрофы и была его главной проблемой.
Впрочем, в этот раз лекарства, прописанные доктором Цзуном, оказались весьма недурными и подействовали как надо. Эффект навалился внезапно: Чу Цюбай почувствовал, как на него накатывает непреодолимая сонливость. Ему стало банально лень тратить время на пустые препирательства с этим монстром. Он разжал пальцы и под ошеломлённым взглядом Чу Цзянлая с каменным лицом ушёл к себе в спальню. И на этот раз он не забыл повернуть ключ в замке.
Спустя сорок пять минут Чу Цюбай вышел из комнаты собранным и одетым с иголочки.
Чу Цзянлай по-прежнему сидел на диване с ноутбуком на коленях, делая вид, будто погружён в работу.
Увидев, что брат полностью готов к выходу, он тут же отложил ноутбук и поднялся с места. Слегка нахмурившись, он как бы невзначай спросил: – Ты уходишь? Куда? Я могу подвезти тебя на машине.
Чу Цюбай проигнорировал его. Сжимая в руке мобильный телефон, он направился прямиком к прихожей.
Чу Цзянлай кинулся следом и схватил его за руку. В его голосе послышалась паника: – Чу-гэ.
– Я тебе не брат, – Чу Цюбай резко сбросил его руку, окинув ледяным, отрешённым взглядом. – Ты ведь прекрасно знаешь, что я тебе не брат.
Под этим пронизывающим холодом взглядом у Чу Цзянлая внутри всё болезненно сжалось, а сердце испуганно подпрыгнуло к самому горлу: – С чего это вдруг?
Чу Цюбай горько и язвительно усмехнулся: – Кто ложится в постель со своим родным братом?
– Я, – сказал Чу Цзянлай, совершенно не испытывая стыда, будто даже гордился этим, вновь вцепился в его руку, наотрез отказываясь отпускать. – Куда ты собрался? На улице опасно. Скажи, куда тебе нужно, я поеду с тобой.
– Тот мексиканец хочет прикончить тебя, а не меня. С какой стати я должен сидеть взаперти? – Чу Цюбай рванулся, высвобождая запястье. – Если ты потащишься со мной, я что, должен стать следующим Линь Шаохуа?
Как он мог стать следующим Линь Шаохуа?
Линь Шаохуа сейчас лежал на больничной койке, но если бы опасность грозила Чу Цюбаю, Чу Цзянлай без раздумий отдал бы собственную жизнь, лишь бы защитить его.
– Не смей так говорить о себе, – взывать к дурным знамениям шло вразрез с мудростью предков. Не произноси невезучих слов случайно. Если они сбудутся, это будет бедой.
Чу Цзянлай с маниакальным упорством снова протянул руку, преграждая ему путь и умоляюще, с видом побитой собаки, взмолился: – Чу-гэ, не уходи.
– Отпусти.
– Не отпущу, – Чу Цзянлай в упор уставился на него, и в его невероятно красивых глазах на долю секунды мелькнула зловещая, жестокая искра, совершенно не вязавшаяся с его жалобным видом. – Чу-гэ, не устраивай сцен. Тебе сейчас нельзя выходить одному…
– Это ещё почему?
– На улице слишком опасно.
– А ты, значит, безопасен? – на лице Чу Цюбая вновь проступила та самая ледяная, уничтожающая насмешка, которая всегда глубже всего ранила Чу Цзянлая. – Чу Цзянлай, если рядом с тобой так безопасно, то как так вышло, что меня похитили, сорвали с меня одежду и, точно собаку, вжали в эту кровать? – Он тихо рассмеялся, но его сердце словно окончательно онемело. Решительным, жёстким движением он вырвал руку из чужих пальцев, сжимавших его мёртвой хваткой. – Хватит обманывать самих себя. Чу Цзянлай, ты в сто раз опаснее всех тех, кто бродит снаружи. Да я лучше сдохну на улице, чем продолжу это… М-мх!
Его губы были грубо и яростно смяты чужим поцелуем. Весь тот нескончаемый поток жестоких, хлёстких слов, что рвался у него из груди, был насильно загнан обратно в глотку.
Не говори ничего больше.
Пожалуйста.
Сердце Чу Цзянлая зашлось в бешеной судороге и казалось, по нему полоснули острым лезвием, оставив мелкие, саднящие порезы, от которых по всему телу разлилась ноющая боль.
Окончательно потеряв рассудок, он впился в эти губы, отчаянно пытаясь заткнуть фонтан ледяных, безжалостных обвинений.
Хлоп!
Безупречно красивое лицо Чу Цзянлая от мощного, внезапного удара резко дёрнулось в сторону.
Эта оглушительная пощёчина стала последним подарком, который Чу Цюбай решил ему оставить.
– Проваливай!
Одно-единственное слово, выплюнутое в порыве безумного гнева, официально провозгласило: между ними всё кончено.
Сладкий сон, в котором можно было творить всё, что вздумается, совершать любые ошибки, а затем лишь фальшиво просить прощения с заученной маской раскаяния и неизменно получать его оборвался раз и навсегда.
Чу Цзянлай медленно повернул голову. Он плавно поднёс ладонь к щеке, которая на глазах опухала от удара брата, и широко раскрытыми глазами уставился на застывшее лицо Чу Цюбая.
В его ушах стоял сплошной, оглушительный звон.
Он уходит. Ещё немного, и он больше не сможет его удержать.
Быстрее, придумай что-нибудь! Сделай хоть что-то! Заставь его остаться! Не дай ему уйти!
Его руку снова намертво перехватили. Чу Цюбай повернул голову и уставился на замершего в оцепенении Чу Цзянлая своими налитыми кровью глазами.
Ему безумно хотелось с грохотом захлопнуть за собой дверь и сбежать, но стоило ему наткнуться на этот растерянный, полный невыносимой скорби взгляд Чу Цзянлая, как ноги его налились свинцом, лишая возможности сделать шаг.
Казалось, в этой проклятой квартире он обронил какую-то самую важную свою часть. Что-то, что было неотделимо от самого естества Чу Цюбая. Его вынудили оставить это здесь, уходя во внешний мир с напускной, фальшивой лёгкостью. Вот только без этой части Чу Цюбай превращался в изуродованный, неполноценный труп.
Ну и пусть. Это всего лишь безжизненная плоть. Какая разница, цела она или разорвана в клочья? Чу Цюбай, перестань верить в эти глупые приметы.
Он через силу оторвал подошву от пола и, высвободив запястье, шаг за шагом двинулся к выходу. Без малейшего сожаления он оставлял за спиной Чу Цзянлая, который, как дурак, замер посреди прихожей. Пускай тот и дальше сжимает в своих пальцах его увядшее, разбитое вдребезги сердце.
Подумаешь, сердце. Не стало - ну и ладно.
Что в нём такого великого?
Если разобраться, это всего лишь несчастные пару сотен граммов плоти и крови, которые не стоят и ломаного гроша.
Чу Цзянлай снова схватил ладонью пустоту. Его грудную клетку сотряс мощный удар, а незнакомый, парализующий ужас, словно разряд электрического тока, прошил позвоночник, отозвавшись покалыванием и онемением по всей коже.
Рассудок окончательно выключился. Все переговорные тактики и приёмы, которые он годами оттачивал на практике, в один миг обратились в прах, угасая вместе с последними крохами умирающей логики.
Брат Цюбай, не уходи. Останься. Будь со мной. Умоляю тебя… Безмолвно кричал Чу Цзянлай в глубине своей души.
Вот только его язык никогда не умел говорить то, что было на сердце.
Даже когда его нещадно пороли розгами, когда срезали с него живую плоть, когда запирали в тёмном и тесном пространстве под лестницей, бросая на растерзание голоду и первобытному страху даже тогда он ни за что на свете не озвучил бы вслух свои подлинные чувства…
Он слишком привык лицемерить. Привык врать, что ему больно, когда боли не было; утверждать, что напуган, когда страх отсутствовал; заверять, что всё в порядке, умирая от голода; и беззвучно терпеть самый лютый холод.
Чу Цзянлай мастерски умел плести интриги, виртуозно лгать, рассыпаться в пустых извинениях ради достижения своих целей и фальшиво разыгрывать раскаяние.
Он обучился в этой жизни абсолютно всему. Вот только любить людей он так и не научился.
Этот мир вокруг него был слишком шумным, грязным, насквозь фальшивым и утопающим в беспросветной скверне.
Он никогда никого не любил. Он не любил даже самого себя.
Странное, пугающее чувство поднялось из самых глубин его груди, соткавшись в плотный, удушливый ком, который намертво перекрыл ему горло. Он сглотнул, лишаясь дара речи. Ему пришлось приложить колоссальные, нечеловеческие усилия, чтобы выдавить из себя хриплый, уродливый, едва различимый шёпот: – Чу-гэ… Если полиция узнает, что это мама похитила Вэнь Инь… Как думаешь, что они с ней сделают?
Шаг Чу Цюбая дрогнул. Он резко развернулся, и его потемневший от ярости взгляд, полный лютой ненависти, вонзился в брата: – Что ты имеешь в виду?
Он остановился!
Благодаря этой фразе Чу Цюбай наконец-то прекратил свой побег. Он добровольно развернулся и вновь сделал шаг назад. Вернулся туда, где Чу Цзянлаю стоило лишь протянуть руку, чтобы коснуться его лица.
Он снова был всего в дюйме от него.
Чу Цзянлай поднял руку и нежно, подушечкой большого пальца, провёл по его щеке: – Мой хороший, не нужно так на меня смотреть. Вэнь Инь действительно не у меня, и я никого не убивал. Но тебе всё-таки придётся быть паинькой. Если, конечно, ты не хочешь, чтобы наша мама отправилась за решётку…
На долю секунды Чу Цюбаем овладело полное беспамятство. Он ощутил жуткое состояние невесомости, голова стала свинцовой, а ноги ватными.
Должно быть, лекарства, которые выписал доктор Цзун, обладали чудовищными побочными эффектами. Они заставляли его спать, принудительно успокаивали и погружали в глубокое оцепенение, но взамен приносили дикий тремор в руках, панические атаки, раскалывающую головную боль, спазмы в желудке и тошноту. До такой степени, что при одном взгляде на лицо Чу Цзянлая всё его тело начинало бить в неровной, крупной дрожи, голова шла кругом, а к горлу подкатывал удушливый рвотный позыв.
Тяжёлое, прерывистое дыхание, плывущий перед глазами потолок, абсолютная пустота в голове и застилающие взор жгучие слёзы…
Все чувства смешались в единое целое, переплетаясь разрывающей болью любви-ненависти и удушающим зудом плотской страсти. Этот хаос, помноженный на бешено колотящееся сердце, в очередной раз превратил реальность Чу Цюбая в кошмарный бред наяву.
– Чу-гэ, скажи мне это. Скажи, что любишь меня, что не уйдёшь. Скажи, что останешься со мной навечно, что мы всегда-всегда будем вместе.
– …
– Наша мама всю жизнь прожила как благородная, богатая госпожа. Она ведь даже лапшу быстрого приготовления сварить не сумеет. Я слышал, что во время трудового перевоспитания в колонии заключённых заставляют строчить на швейных машинках. Иглы там такие острые… Представляешь, сколько крови прольётся, если она случайно проткнёт себе палец? Чу-гэ, ты ведь не хочешь для неё такой участи, верно?
– Чу Цзянлай! М-мх…
– Да, я здесь, – он вновь припал к его губам, а на его безупречно красивом лице застыла жестокая, торжествующая ухмылка. – Говори же. Называй меня по имени. Скажи, что любишь меня и никогда не бросишь.
– Чу Цзянлай… – Чу Цюбай судорожно, словно утопающий, вцепился в его плечи и выдавил из себя хриплый, надрывный шёпот.
Этот звук обрёл почти физическую осязаемость: он превратился в острые когти, которые пронзили грудную клетку Чу Цзянлая и намертво сжали его сердце.
Его собственная грудь болезненно сдавилась, а взгляд намертво пригвоздило к отчаянному, покрытому лихорадочным румянцем лицу Чу Цюбая.
Чу Цюбай мучительно нахмурился. Его невидящий взор прошёл сквозь брата и уставился куда-то в пустоту. Крепко сжатые губы принялись механически размыкаться, выдавливая заученные фразы, а пустые, остекленевшие глаза внезапно зажмурились до боли.
Его с головой накрыло сокрушительной волной страдания. Глаза превратились в два глубоких пруда, переполненных влагой. Не в силах выносить этот кошмар, он искал спасения в темноте за плотно сомкнутыми веками: – Я… люблю тебя. Я никогда тебя не покину.
– «В моём сердце Чу Цзянлай важнее, чем Вэнь Инь, важнее, чем Хань Жуйцинь, важнее, чем все люди в этом мире, вместе взятые!» Чу-гэ, будь паинькой, произнеси это… Скажи мне это вслух…
– В моём сердце… Чу Цзянлай важнее… чем Вэнь Инь… важнее, чем Хань Жуйцинь… м-мх… важнее, чем все люди в этом мире, вместе взятые!
– «В этой жизни Чу Цюбай любит только Чу Цзянлая».
– В этой жизни… Чу Цюбай… любил только Чу Цзянлая...
Любовь непокорна, ненависть кровава.
Для исцеления от этого недуга уже давно существовало идеальное лекарство, вот только он сам наотрез отказывался выздоравливать, сознательно превращая свою болезнь в тайную, неизлечимую и постыдную хроническую патологию.
Да, Чу Цзянлай лицемерный, изворотливый, неоправданно жестокий монстр, который виртуозно умеет лгать…
И всё же, мой глупый Дангуа, пускай ты натворил столько ужасных вещей, твой старший брат никогда не оставит тебя. Он никогда от тебя не откажется. Он будет вечно любить тебя, только тебя одного. Он останется предан тебе до самого конца. Верный раб, преклоняющий колени лишь перед своим единственным господином, безвылазно делящий с тобой это пространство.
Я добровольно согласен стать бездушным валуном у подножия твоего трона, костяным узором на твоём скипетре.
Стать твоим протезом, твоим самым фанатичным последователем. Стать безжизненным скелетом, который ради твоего мимолётного удовольствия добровольно обрёк себя на вечные скитания в мире живых, наотрез отказываясь остывать и уходить в небытие.
Мой Дангуа, у меня ведь уже давным-давно нет пути назад.
Разлучить нас теперь способна только смерть.
Ободранный любовью до нитки, опустошённый Чу Цюбай теперь с замиранием сердца, ежеминутно и ежесекундно ждал лишь одного: когда же справедливая смерть наконец окончательно и бесповоротно заберёт его.
Эта вечная, безмолвная, безжалостная и одновременно милосердная смерть, несущая долгожданное освобождение, теперь находилась от него всего в одном шаге.
Комментарии переводчиков:
вот только я подумала вначале что Цюбай наконец-то сможет уйти… а нет, ошиблась
– bilydugas
иногда я жалею, что умею читать
– jooyanny
http://bllate.org/book/14293/1709114
