Кошмары - дело обычное. Чу Цзянлай и сам частенько их видел.
В детстве ему то и дело снилось, как Шэнь Маньвэнь режет ему руки ножом, запрещает есть и пить или с жестокостью избивает его по ногам сплетенной из ротанга розгой. Однако все эти ужасы казались Чу Цзянлаю делом совершенно житейским.
Он и сам уже толком не помнил, в какой именно момент кошмары окончательно перестали его преследовать.
Осталось лишь смутное ощущение, что всё изменилось в одну из дождливых ночей.
Чу Цзянлай отчетливо помнил, как той ночью он проснулся от очередного страшного сна и случайно заметил, что в комнате Чу Цюбая до сих пор горит свет. Он подошел к ней и, решив попытать удачу, робко позвал: «Чу-гэ».
Чу Цзянлай еще в раннем возрасте прочитал немало книг по психологии и знал, что человеческий мозг устроен так, что склонен судить о других по себе. А этот брат, доставшийся ему по чистой случайности, словно невероятный подарок, свалившийся прямо с неба, как назло, обладал на редкость сострадательной и жалостливой натурой.
По наблюдениям Чу Цзянлая, Чу Цюбай лучше всего умел домысливать чужие оборванные истории, неизменно сглаживая углы и придавая им мягкий, глубоко сочувственный смысл.
Он прекрасно понимал, что в ту секунду наверняка выглядел до смерти испуганным, когда стоял за порогом с подушкой в руках и робко, широко распахнутыми глазами заглядывал внутрь комнаты.
Настоящий бездомный, жалкий червячок.
Чу Цюбай терпеть не мог грубость, но перед такой беззащитностью устоять не мог. Эта его показная ничтожность работала безотказно.
После того как Чу Цзянлай в самом начале позвал его по имени, он больше не проронил ни единого слова.
Чу Цюбай, как и ожидалось, попался на крючок. Он подошел, распахнул приоткрытую лишь на узкую щель дверь и, нахмурившись, спросил:
– Что случилось?
Не дождавшись ответа, он спросил снова:
– Кошмар приснился, потому что грома испугался?
Чу Цзянлаю как раз не хватало подходящей истории для своего образа жертвы, и раз уж Чу Цюбай сам проявил инициативу и предложил этот вариант, он поспешно закивал и тихонько пролепетал:
– Да, мне страшно. Чу-гэ, мне страшно.
На самом деле он боялся лишь того, что брат не поверит и не пустит его за порог.
– Не бойся, – успокоил его Чу Цюбай, и по его обычно холодному лицу скользнула едва уловимая нежность. – Заходи, я посплю с тобой. И не ходи больше босиком, пол очень холодный.
Чу Цзянлай в своей жизни повидал немало людей: большинство из них пели соловьем, но поступали куда более злобно, чем можно было вообразить.
Однако Чу Цюбай в корне отличался от всех, кого он когда-либо встречал.
Его внешняя холодность и неприступность бросались в глаза сразу, но его внутренняя мягкость всегда оставалась невидимой для посторонних.
Эту нежность Чу Цюбая было трудно заметить, но Чу Цзянлай, казалось, с самого рождения обладал врожденным талантом намертво вцепляться в подобные проявления тепла. Он уже давно раскусил своего брата: под ледяной маской скрывалось мягкое сердце. И хотя у Чу Цюбая был блестящий ум, способный щелкать сложнейшие математические задачи, обвести его вокруг пальца оказалось проще простого.
Он был холодным и неприступным лишь снаружи, но внутри оставался мягким и горячим. Стоило лишь расколоть эту прочную оболочку, как можно было в одно лицо наслаждаться куском сочной и невероятно сладкой плоти.
В обеденное время Чу Цзянлай получил неожиданный звонок.
Нанятый им адвокат-консультант сообщил, что по делу Чжан Шуогана, обвиняемого в хулиганстве, нанесении телесных повреждений и попытке вымогательства, родственники преступника хотят через юристов выйти на диалог с пострадавшим. Они надеялись получить от него письмо о примирении сторон, чтобы добиться смягчения приговора.
– Ты что, первый день работаешь? – холодно спросил Чу Цзянлай.
– Господин Чу, дело в том, что жена подозреваемого беременна. Она каждый день приходит в нашу юридическую фирму и прямо сейчас стоит на коленях у дверей. Из соображений гуманности…
– У меня нет времени слушать эту бесполезную чушь, – ледяным тоном оборвал его Чу Цзянлай. – Я плачу тебе гонорар не для того, чтобы ты выступал ходатаем за противоположную сторону. Не делай глупостей. Что касается гражданского иска, то заявленные мной требования о компенсации медицинских расходов, морального вреда и упущенного заработка находятся в рамках закона. Я не уступлю ни единого гроша.
Пока он говорил, краем глаза заметил, что сидящий напротив Чу Цюбай замер с ложкой в руке, глубоко задумавшись о чем-то своем.
Чу Цзянлай слегка нахмурился:
– Что-то еще?
На том конце провода посыпались бесконечные извинения, но это уже не могло исправить его испортившееся настроение.
Чу Цзянлай повесил трубку. Раздражение на его лице немного улеглось, и он постарался как можно мягче спросить Чу Цюбая: – Почему ты не ешь? Не вкусно? – Не дождавшись ответа, он добавил: – Ты всё еще болен, поэтому я специально велел приготовить что-нибудь легкое.
Чу Цюбай отложил ложку, какое-то время смотрел ему прямо в глаза и вдруг произнес: – Я могу подписать письмо о прощении.
Он остался точно таким же мягкосердечным, как и в детстве.
Чу Цзянлай усмехнулся и терпеливо, но твердо возразил:
– Я считаю, что этого делать не стоит.
Чу Цюбай спросил:
– Почему?
Чу Цзянлай ответил: – Если хороший человек совершает дурной поступок, его не обязательно наказывать, его накажет собственная совесть. Но если дурной поступок совершает подлец, его нужно наказать обязательно, потому что совести у него нет.
– Откуда тебе знать?
Чу Цзянлай спокойно парировал:
– Потому что я сам подлец.
Чу Цюбай опустил голову и больше не проронил ни слова.
С противоположной стороны стола ему в тарелку положили кусочек нежного, разваренного свиного ребра:
– Я просто хочу защитить тебя. Ты слишком добрый.
Из-за лихорадки в эти дни Чу Цюбай слишком много спал днем, и сновидения преследовали его одно за другим.
Поэтому по ночам ему стало трудно уснуть. Раньше в такое время он всегда принимал таблетки. Но Чу Цзянлай не позволял ему уйти, так что в последнее время он оставался без лекарств.
Это были препараты, регулирующие его эмоциональное состояние и лечащие бессонницу. Эффект от них был весьма посредственным, и даже при регулярном приеме улучшений почти не наблюдалось. Однако стоило прекратить их пить, как их скрытая сила заявляла о себе мгновенно.
Чу Цюбай до ужаса боялся бессонницы. Он часто просто неподвижно лежал в постели, притворяясь спящим, и со временем мысли его начинали путаться. Ему то и дело казалось, будто он живой больной, которого по ошибке похоронили в гробу.
Он панически боялся бессонницы, но точно так же страшился и сна. Бесконечные кошмары заставляли его даже радоваться недостатку сна: ведь чем короче был его сон, тем меньше длился этот ночной кошмар.
Несколько месяцев назад, когда кошмары мучили его сильнее всего, психотерапевт советовал Чу Цюбаю постараться максимально занять себя делом.
Долгое пребывание дома без какого-либо занятия очевидно шло во вред его ментальному здоровью.
Чу Цюбай очень хотел выйти на работу, но Чу Цзянлай упрямо твердил, что тот слаб здоровьем, и заставлял его оставаться дома для восстановления сил.
– Не оставляй меня, – постоянно повторял он. – Ты сейчас заставляешь меня испытывать сильный страх и незащищенность. Кажется, стоит мне на секунду зажмуриться, как ты бросишь меня и снова куда-нибудь сбежишь тайком.
– Я тут недавно перешел дорогу одной бешеной собаке. Ты даже не представляешь, как сильно я переволновался в тот день, когда ты ушел из дома за моей спиной.
– Чу-гэ, ты меня до смерти напугал.
Чу Цюбай оставался совершенно равнодушен. Он безучастно наблюдал за этой эмоциональной актерской игрой брата, содрогаясь от воспоминаний об окровавленной одежде и о том, как тот без лишних слов по-разбойничьи похитил его.
– Сорняк и в бурю не погибает. Не переживай, такие как ты так просто не умирают.
Чу Цзянлай будто бы искренне рассмеялся от этих слов, обнажив свои очаровательные зубы и сощурив глаза. В его голосе зазвучали обольстительные, вкрадчивые нотки:
– Ты прав, я то еще отребье. Брат Цюбай, если ты доживешь до восьмидесяти, тебе ведь останется всего каких-то пятьдесят лет. Пятьдесят лет пролетят очень быстро. Просто послушно побудь со мной и не давай мне портить жизнь другим людям, идет?
Чу Цюбай мысленно поправил его: не до восьмидесяти, а до восьмидесяти пяти.
Он точно знал, что благополучно доживет до восьмидесяти пяти лет, а затем умрет в один очень холодный, беспросветный зимний день.
…
В ту ночь Чу Цюбаю приснился относительно теплый и мирный сон.
Благодаря этому сновидению он во всех деталях вспомнил то, что чувствовал в самый первый момент, когда осознал, что его похитили.
Очнувшись и поняв, что стал жертвой похищения, Чу Цюбай первым делом подумал: «Какое счастье, что Чу Цзянлай не сел со мной в одну машину. Какое невероятное везение».
В первое время после возвращения домой Чу Цзянлай стал еще более навязчивым и прилипчивым, чем раньше.
Из-за упадка сил Чу Цюбай совсем не хотел разговаривать, поэтому брат целыми днями просиживал в его комнате, неотступно оставаясь в поле его зрения.
Его присутствие ощущалось слишком остро. Даже когда Чу Цюбай просто отрешенно смотрел в одну точку, его взгляд всё равно невольно приковывался к нему.
Чу Цзянлая нельзя было назвать тихим, он даже слегка шумел: в моменты, когда Чу Цюбаю хотелось лишь безмолвия, он то и дело докучал ему разговорами и болтовней.
Сразу после возвращения Чу Цюбаю было трудно концентрировать внимание, он часто попросту не понимал, о чем ему говорят другие. И только Чу Цзянлай оставался открытым и прямолинейным точно книга, где иллюстраций больше, чем текста, он согревал и исцелял, словно детская сказка. Был прекрасен, как оживший миф.
Его лучезарность и жизнерадостность часто заставляли Чу Цюбая сгорать от стыда перед самим собой.
Чу Цзянлай обожал устраивать для него сюрпризы и заставать врасплох. Брат был прекрасен, это сам Чу Цюбай был слишком ужасен, вечно портил всё своим сопротивлением и криками.
Но Чу Цзянлай проявлял колоссальное терпение и нежность, он никогда на него не злился. Даже если его с силой отталкивали, он неизменно ластился снова, прижимаясь горячей грудью к его напряженной, бьющейся в дрожи спине.
И тихо шептал: – Чу-гэ, не бойся, это я.
Его великодушие и зрелость часто приносили утешение разбитой вдребезги душе Чу Цюбая.
Сам того не заметив, тот похожий на хилый росток, крошечный «Дунгуа», которому когда-то требовалась защита старшего брата, чтобы просто дать отпор обидчикам в школе, превратился в настоящего, статного взрослого.
Впервые о том, что у него появился младший брат, Чу Цюбай узнал в двенадцать лет.
Поначалу это было лишь чувство новизны: в доме внезапно возникло красивое, но робкое создание примерно его возраста. Затем новизна переросла в сильную привязанность, которая в конечном счете обратилась в непреодолимое, греховное влечение.
Время пролетело быстро, всё случилось незаметно. Многое изменилось, неизменным оставалось лишь одно: Чу Цюбай всё так же сильно любил Чу Цзянлая, и эта любовь росла с каждым днем.
Он вспомнил строчки, которые в порыве чувств записал в дневнике, когда ему было чуть за двадцать:
[С каждым днем я люблю тебя сильнее, чем вчера.]
Едва дописав это, двадцатиоднолетний Чу Цюбай поддался глупому порыву и на обороте страницы нарисовал девяносто маленьких-тыковок.
Девяносто девять маленьких тыкв - символ вечности для его «Дунгуа».
Пусть этой любви суждено навсегда остаться во тьме, он всё равно будет любить его вечно.
В этом сне, насквозь пропитанном уютом и теплом, Чу Цзянлай неизменно относился к нему со всей душой.
Их отношения развивались гладко. В год, когда Чу Цюбаю исполнилось тридцать три, двадцативосьмилетний Чу Цзянлай сделал ему предложение в кабинете.
Он опустился на одно колено, держа в руках черную бархатную коробочку, а на его лице читались волнение и абсолютная искренность.
– Чу-гэ, пообещай мне, что ты всегда будешь со мной.
Чу Цюбай изумился и с улыбкой попросил его подняться. Краем глаза он заметил книжную полку над шкафом: там не было их совместных фотографий, стоял лишь кубок, который Чу Цюбай завоевал на соревнованиях по верховой езде в семнадцать лет.
Ради того, чтобы просто поприсутствовать на тех соревнованиях и посмотреть на брата, Чу Цзянлай тогда отказался от собственного участия, из-за чего старшеклассники затаили на него обиду и в отместку изорвали его школьные тетради.
Сновидение было невероятно отчетливым, прорисованным до мельчайших деталей. Чу Цюбай мог разглядеть даже каждую короткую, мягкую ворсинку на бархатной подушечке внутри коробочки, прямо под закрепленным кольцом.
Это кольцо показалось ему смутно знакомым. Чу Цюбай присмотрелся повнимательнее и понял, что это было то самое кольцо «ненависти», которое Чу Цзянлай так и не отдал ему в недавнем кошмаре.
Всё ещё стоявший на коленях Чу Цзянлай осторожно вгляделся в его лицо и спросил: – Почему ты не рад?
– Нет, ничего, – ответил Чу Цюбай. – Просто мне до этого приснился очень странный сон.
– Сон?
– Да. Мне приснилось, будто ты женишься на другой, – сбивчиво и туманно принялся объяснять Чу Цюбай. – Я просил тебя вернуть то, что когда-то подарил, но ты отказался. Ты хотел дать мне взамен кольцо, и оно выглядело точь-в-точь как это.
– А? – изумился Чу Цзянлай. – Ну и скрягой же я был в твоем сне.
Чу Цюбай слабо улыбнулся:
– Вот именно. В конце концов ты мне его так и не отдал, так что ты и правда оказался жутким скрягой.
– Тогда разлюби его! – по-детски подмигнул ему Чу Цзянлай и с капризной нежностью обнял его. – Люби лучше меня! Я ведь такой послушный.
Чу Цюбай ласково погладил его по пушистой макушке, чувствуя, как сердце наполняется теплом и мягкостью: – Да, ты у меня такой послушный.
Чу Цзянлай всё ещё оставался в полупреклоненной позе. Боясь, что у брата разболятся колени, Чу Цюбай поддразнил его: – Хватит уже отвешивать мне новогодние поклоны, праздничных денег на подарки у меня всё равно нет.
Чу Цзянлай рассмеялся вместе с ним и уже собирался подняться, как вдруг его лицо резко изменилось.
– Что такое? – внутри Чу Цюбая зародилось очень дурное предчувствие.
Однако Чу Цзянлай лишь покачал головой и с досадой выдохнул:
– Колени затекли от долгого ожидания, ноги онемели.
Чу Цюбай с облегчением выдохнул и протянул руки, чтобы помочь ему встать. Улыбаясь, он начал:
– Я же говорил тебе не…
Фраза оборвалась на полуслове, намертво застряв в горле. Он со смертельным ужасом увидел, как обе руки Чу Цзянлая, за которые он его поддерживал, внезапно отделились от тела.
Оторванные руки напоминали куски иссохшего, разорванного мяса или лист бумаги, который складывали бесчисленное множество раз, отчего он порвался по хрупким сгибам. Находясь в положении почти завершенного объятия, они с жуткой легкостью отвалились от туловища.
Бледные пальцы брата всё еще намертво сжимали предплечья Чу Цюбая, но в них стремительно исчезала кровь. За считанные секунды они окоченели и покрылись трупными пятнами, вестниками тления и смерти.
Лишившись рук, Чу Цюбай замер на месте в оцепенении и полном шоке.
И в следующий миг он снова обливаясь ледяным потом, насквозь мокрый резко вырвался из этого редкого, обманчиво прекрасного сна.
«Какой же хороший сон», тихо подумал Чу Цюбай, лежа с открытыми глазами в непроглядной темноте.
На самом деле он с самого начала смутно понимал, что это лишь иллюзия.
Когда ему снились кошмары, Чу Цюбай никогда не мог разобрать, где сон, а где реальность. Но стоило ему увидеть что-то светлое и прекрасное, как он мгновенно и отчетливо осознавал: это всего лишь вымысел.
Ведь Чу Цюбаю катастрофически, фатально не везло в жизни. Всё хорошее всегда оказывалось фальшивкой, и лишь худшее всегда было правдой.
В этом только что увиденном сладком сне Чу Цзянлай был по-настоящему искренним, послушным и любил Чу Цюбая всем сердцем.
Но в суровой реальности его преданность и пылкость были лишь красивым фасадом. На самом деле он оставался скрытным, нелюдимым и холодным эгоистом, который ни перед кем не раскрывал душу. Он никого не любил по-настоящему, он лишь выбрасывал в мир жалкие крупицы своего тепла, чтобы взамен выудить из людей куда больше заботы. Это было похоже на рыбалку.
А Чу Цюбай был той самой ослепленной, наивной рыбой, которая вопреки всему сама, добровольно и отчаянно шла на этот крючок.
Комментарии переводчиков:
я чувствую как будто в меня всю главу дули сплошным ветром…
– bilydugas
http://bllate.org/book/14293/1659868
