Глава 41: Он заставит семью Чу вернуть все долги.
Чу Цюбаю снился обрывочный сон, в котором хорошее перемешалось с плохим. Всё доброе из первой половины сна бесследно стерлось из памяти, зато дурное запечатлелось в ней с пугающей четкостью.
Образы во сне скакали хаотично, как быстро сменяющиеся слайды под старым проектором. Хорошая история закончилась, и сцена мгновенно переключилась с солнечной улицы на гнетущий, тусклый интерьер.
Чу Цюбай также превратился из главного героя в стороннего наблюдателя, каким-то образом оказавшись в центре тёмной комнаты.
У него было предчувствие, что должно произойти что-то ужасное. Но он был измотан, его ноги словно налились свинцом, и непреодолимая тяжесть тела заставляла его стоять неподвижно, увязнув в болоте, вынужденный принять ожидаемую бурю.
Колебания были тщетны, выхода не было.
Внезапно тишину вспорол влажный, подавленный стон. Резкий, словно кинжал, вспарывающий брюхо рыбы, из которого брызжет теплая кровь. Чу Цюбай тут же зажмурился и закрыл уши руками, но так и не смог помешать постыдным образам всплыть перед глазами. Слабое стенание будто фитиль. Фитиль подожгло, и в его мозгу фейерверком взорвались картины беспутного разврата.
Во время поцелуя отчаяние проталкивалось вдоль корня языка в судорожно сжимающееся горло.
Он не мог быть уверен, произошло ли это на самом деле, но чувство, что его почти задушили болью, было реальным.
Кто-то сказал:
– Не беги, тебе понравится.
Голос был низким, но тон высоким, что казалось странным и жутким.
Картинка сменилась: застывший Чу Цюбай внезапно перестал быть испуганным наблюдателем и превратился в несчастную жертву.
Дверь за ним открылась со скрипучим звуком.
Липкие, приглушённые шаги приближались шаг за шагом.
Низкий, искаженный смех прозвучал подобно выстрелу в пустоте.
Пораженный этим звуком, Чу Цюбай почувствовал, как всё тело обдало жаром, конечности ослабли, и он закачался, теряя опору.
Он отчаянно пытался осознать происходящее, в панике озираясь по сторонам в надежде найти хоть одно знакомое лицо, которое принесло бы капельку покоя, но всё было тщетно.
Высокий агрессор, стоявший неподалеку, медленно надвигался на него. Из темноты постепенно проступило лицо, скрытое маской.
– Зачем ты пришел?!
– Я пришел… навестить тебя!
Слуховые галлюцинации, созданные мозгом, были чрезвычайно невыносимы.
– Не надо… – Зрение Чу Цюбая постепенно затуманивалось из-за высокой температуры, вызванной страхом. Ему пришлось медленно сползти по стене, его голос стал таким слабым, что почти превратился в стон.
Затем последовала череда издевательских, полных недвусмысленных намеков вопросов. Облаченные в странные интонации, они просачивались из-под маски:
– Чего это ты "не хочешь"? Разве не ты сам звал меня? В минуты самого черного отчаяния ты выкрикивал мое имя. Разве ты меня не любишь? Разве не ты молил спасти тебя? Почему же теперь "не надо"?
Чу Цюбай ненавидел себя за то, что мгновенно всё понял. Его едва порозовевшие щеки вспыхнули пунцовым, а затем стали мертвенно-бледными.
Мерзкий извращенец в маске придвинулся ближе и, по своему обыкновению, принялся нежно поглаживать подушечками пальцев его челюсть. Он приподнял его подбородок и искушающе спросил:
– Перестань кривить душой. Признай, что хочешь этого
Во сне Чу Цюбай был слишком глуп и нерассудителен. Он внезапно бросился на того человека, из последних сил вцепившись в маску на его лице. Сорвав эту фальшивую личину, он в клочья разорвал и последний слой собственного достоинства.
Чу Цюбай не раз благодарил судьбу за то, что у насильника в его снах не было ни лица, ни имени. Он не знал, кто это, и не представлял, как тот выглядит, это давало ему хоть какую-то передышку посреди бездонного горя.
Ведь если ты видел лицо врага, страх обретает плоть. Но если у зла нет лика, если оно лишь безымянная темная сила или само провидение, то любое унижение вынести гораздо проще.
Но Чу Цюбай собственными руками положил конец этой удаче.
Маска упала на пол с едва слышным стуком.
Сердце неистово колотилось, дыхание сбилось. В угольно-черных глазах Чу Цюбая впервые вспыхнула яростная ненависть. Глядя ледяным взором, он наконец закончил ту фразу «не надо», которую противник намеренно извратил, и твердо произнес:
– Не надо больше прятаться за маской!
Чу Цюбай считал себя человеком прямым: он верил, что открытая, честная жестокость лучше, чем притворная нежность.
Вспыхнул яркий свет. Когда человек оказывается в лучах света, всё вокруг становится ясным. Вся муть, таившаяся во тьме, теперь не могла скрыться.
Картинка сменилась: теснота, узость и мрак бесследно исчезли.
В залитом свете пространстве возникло бесстрастное лицо Чу Цзянлая.
Чу Цюбай почувствовал, что ему, должно быть, снится сон, но прежде чем он успел подумать об этом, Чу Цзянлай во сне уже протянул к нему руку.
Он холодно перехватил запястье Чу Цюбая одной рукой, а другой вцепился в жесткий воротник его белого халата и, словно мокрую тряпку, швырнул его на стоящую неподалеку софу.
Лишенный сил Чу Цюбай от этого внезапного броска окончательно потерял ориентацию. Он бессильно повалился на узкую замшевую поверхность ложа, попытался подняться, но лишь снова рухнул вниз.
Гнев и слабость полностью парализовали его конечности.
Инстинктивно Чу Цюбай закричал о помощи, а затем с отчаянием осознал, что неосознанно снова позвал Чу Цзянлая по имени.
Нависший над ним Чу Цзянлай выбрал парфюм, которым обычно не пользовался. Густой холодный аромат плотным кольцом окружил Чу Цюбая, этот агрессивный, давящий запах вызывал нехватку кислорода и невольный рвотный рефлекс.
Чу Цзянлай больше не был тем послушным мальчиком, каким казался всегда. Он полностью вернулся к своей истинной сути, хотя в его голосе всё еще проскальзывали те самые нотки искренности и простодушия, которые так трогали Чу Цюбая последние десять с лишним лет.
– Брат. Ты ведь просишь меня о спасении? Я пришел спасти тебя.
С этими словами он склонился, пытаясь его поцеловать.
Чу Цюбай отвернулся, пытаясь избежать нахлынувшего грубого поцелуя, но стоило ему повернуть голову, как влажные губы с яростью впились в другую сторону шеи и скрыться было невозможно.
Чу Цзянлай лгал: на словах он обещал спасение, на деле же брал чувства штурмом и растаптывал его своим смехом.
Семья Чу была должна ему. Поэтому он лишь притворялся любящим, а сам только и думал о том, как взыскать этот долг с Чу Цюбая сполна, до последней капли.
Радость казалась бесстыдством, лишь боль была закономерна.
Чу Цюбай отрешенно смотрел на него, в его черных зрачках застыла мягкая, тягучая скорбь, похожая на ил, налипший на свежий корень лотоса.
Он должен был убедиться, что ему всё время больно, настолько, что у него не было энергии думать, чтобы он не чувствовал вины.
Взаимная любовь была ложью.
Чу Цзянлай был лишь клиентом, притворным спасителем, а он сам проституткой без ценника.
Тот говорил: – Чу-гэ, я хочу тебя.
И он щедро отдавал.
Он раздевался, отдавая себя целиком, без остатка, позволяя обращаться с собой как со старой одеждой, которую любой может надеть или скинуть по своей прихоти.
Ценника не было не потому, что он ничего не стоил, Чу Цзянлай наверняка с радостью заплатил бы: за его падение, за его слезы, за его бесстыдную грязь.
Просто сам Чу Цюбай не мог вынести на себе никакой цены.
На самом деле, стоило Чу Цзянлаю рассмеяться еще хоть раз, и он бы мгновенно, без колебаний, сошел с ума.
В кошмаре всякая борьба превратится в лесть, а всякая ругань в тихий стон.
Чу Цюбай ненавидел себя - ненавидел за то, что его мозг так избыточно перерабатывает и преувеличивает пережитое, навечно зарывая эти воспоминания в подсознании, вырезая их в извилинах коры головного мозга.
Он жаждал в мгновение ока превратиться в нейрохирурга или отрастить механическую руку, способную провести операцию на мозге, где его единственным и последним пациентом стал бы он сам.
Согласно медицинской литературе, сигналы, формирующие память, хранятся преимущественно в коре, мозжечке, гиппокампе и миндалевидном теле. Он мечтал хирургическим путем полностью удалить все эти структуры, хранящие память.
Пусть это привело бы к смерти, но зато Чу Цюбай перестал бы чувствовать боль.
Чу Цзянлай обесценил любовь Чу Цюбая, заставив его поверить, что стойкость бесполезна, верность призрачна, а доверие и искренность лишь пустые иллюзии.
Из-за него Чу Цюбай больше не видел в любви до гроба ничего романтичного напротив, он начал считать себя глупцом за веру в верность до конца дней.
Он перестал верить в счастье и чувствовал себя невероятно, бесконечно подлым из-за того, что согласился обменять достоинство на жизнь, выбрав позорное существование.
Перед лицом самой жизни Чу Цюбай постоянно ощущал жгучий стыд.
В этой жизни любовь безнадёжна, характер посредственен, достоинство разрушено, и только смерть вечно благородна.
Сам же Чу Цюбай, прекрасно зная, что его любовь обречена, всё равно предпочитал жить слепой надеждой и цепляться за иллюзии, не в силах отпустить их. Именно поэтому он стал ничтожным, и то, что с ним обращались как с вещью для выплеска гнева, подвергая унижению и презрению, казалось теперь вполне закономерным.
Это был не поцелуй, а, скорее, резня.
Чу Цюбай утратил связь с реальностью. Мир превратился в гигантский призрачный мыльный пузырь, радужные блики непрерывным потоком преломлялись сквозь его хрупкую оболочку, заливая ослепительным светом развороченную софу.
Там Чу Цюбай полупринужденно, полудобровольно лежал на темно-коричневом ложе с рассеянным, отсутствующим взглядом, боль и стыд окончательно сломили его. Слипшиеся от слез ресницы прилипли к векам, припухшие уголки губ были едва заметно сжаты. Белый халат, полы которого свисали до самых икр, делал его похожим на струйку грязного молока, стекающую по темному меху.
…
Так, в путанице между сном и явью, прошла эта абсурдная ночь. Когда он снова пришел в себя, был уже полдень.
Светило яркое солнце, шторы были задернуты неплотно, и горячие лучи ложились широкой золотистой каймой на темный паркет «елочкой».
Проведя всю ночь прижатым лицом к подушке и измученным лихорадочными снами, Чу Цюбай очнулся с сильнейшим головокружением. Нижнюю часть тела ломило так, словно по ней проехал грузовик, путы с запястий и щиколоток уже сняли, но суставы сильно отекли. А вот в пустой груди, как ни странно, чувствительности почти не осталось - боли он не чувствовал.
Чу Цзянлай с невозмутимым видом принес миску каши из куропатки и с улыбкой сообщил:
– Это господин Лу приготовил специально для тебя. – Его выражение лица было расслабленным и сладким, словно он хвастался.
Знаменитый повар кантонской кухни по фамилии Лу был в этих краях единственным в своем роде мастер уровня государственных банкетов. То, что Чу Цзянлай заставил его варить кашу для Чу Цюбая, было явным расточительством такого таланта.
Но Чу Цюбай не хотел есть ни ложки.
Он отвернул лицо, избегая ложки, которую ему подносили, и спросил:
– Который час?
Голос у него был хриплый, как при сильной простуде.
– Три часа дня.
– Где мой мобильный телефон? – Чу Цюбай сел абсолютно голым, крепко держа одеяло, его одежда была разбросана по всему полу, а мобильного телефона нигде не было.
– Я убрал его для тебя. – Чу Цзянлай сладко улыбнулся ему и заботливо сказал: – Не волнуйся, я уже отпросил тебя в больнице. Ты в последнее время очень устаешь, так что отдыхай спокойно дома.
Сложно было представить, что кто-то способен так красиво преподнести домашний арест.
Чу Цюбай, из последних сил сохраняя самообладание, спросил:
– Могу я позвонить?
Вызванный лекарствами румянец полностью сошел, и теперь он выглядел еще бледнее обычного. Темные круги под глазами и печать изнеможения на лице не могли скрыть его природного благородства.
Чу Цзянлай опустился коленом на кровать и, придвинувшись, поцеловал его в лоб:
– Конечно. – ответил он охотно, но телефон так и не достал. Он снова зачерпнул ложку разваренной до мягкости каши и поднес к губам Цюбая: – Сначала поешь. Ты не ел больше десяти часов, не доводи себя до истощения.
Чу Цюбай чувствовал во всем теле пугающую слабость, в интимных местах пульсировала ноющая боль от «чрезмерного использования», поясница раскалывалась. Аппетита не было совсем. Он заторможенно смотрел на дымящуюся кашу, не шевелясь, а когда перевел взгляд на лицо Чу Цзянлая, его едва не вырвало.
– Съешь хоть немного. – Чу Цзянлай с мягким видом продолжал уговаривать его.
Чу Цюбай был очень упрям и настаивал:
– Где мой мобильный телефон?
– Сначала поешь немного, и я отдам тебе телефон.
Переговоры зашли в тупик. Чу Цюбай замолчал, его губы, докрасна искусанные прошлой ночью, были плотно сжаты, словно провоцируя Чу Цзянлая снова прибегнуть к силе, чтобы разомкнуть их.
Оставшись без внимания, Чу Цзянлай не рассердился. Он поставил кашу на прикроватную тумбочку и терпеливо уселся на край постели, ожидая, когда Чу Цюбай начнет есть.
– Я не голоден. – голос Чу Цюбая звучал тихо, но решительно. Он на собственном горьком опыте узнал, что значит есть не думая, и не хотел больше ничего есть от этого человека.
– Почему ты не голоден? – Чу Цзянлай терпеливо копался в этом вопросе.
Чу Цюбаю нечего было ему ответить, поэтому он мог только повторить:
– Я не хочу есть.
Чу Цзянлай усмехнулся и, придвинувшись ближе, совершенно миролюбиво поинтересовался:
– Может, ты хочешь чего-то другого? Скажи, что именно, и я велю приготовить.
– Чу Цзянлай, – он наконец назвал его по имени.
Чу Цзянлай заметно просиял, и голос его стал еще мягче:
– Да?
Но в ответ услышал:
– Ты можешь отпустить Вэнь Инь?
– Нет. – Огонь, едва утихший после ночного разгула, снова начал разгораться, но Чу Цзянлай подавил его в себе. Он продолжил уговаривать, стараясь казаться предупредительным: – Сначала поешь, и я тут же отдам тебе телефон. – Он протянул руку, чтобы отодвинуть спутанные волосы со лба, и спросил его: – Договорились?
– Нет, – отчеканил Чу Цюбай, подражая его же холодному тону.
Лицо Чу Цзянлая мгновенно помрачнело. Его обожаемый брат стоял на своем: он посмел объявить голодовку и идти наперекор, и всё ради какой-то женщины, возникшей из ниоткуда.
Чу Цюбай редко видел Чу Цзянлая в столь неприкрытом проявлении чувств: переход от радости к ярости произошел мгновенно, без малейшей паузы, словно на мирном, залитом солнцем море внезапно, без всякой причины, разразился шторм.
Но, по какой-то необъяснимой причине, Чу Цюбай его не боялся. Он холодно протянул раскрытую ладонь, требуя свое:
– Отдай мне телефон.
Разговор снова вернулся к началу.
Чу Цзянлай, разумеется, ничего не отдал. Он безучастно произнес:
– Если ты не будешь есть, то госпожа Вэнь не получит ни глотка воды.
Чу Цюбай нахмурился. После нескольких секунд молчания он повернулся, взял чашу и через силу съел несколько ложек:
– Я поел. Не мучай её.
Выражение лица Чу Цзянлая сразу же стало ещё более мрачным.
– Ешь меньше кошки, – мрачно прокомментировал он.
Чу Цюбай опустил миску и снова спросил его:
– Где мой телефон?
Чу Цзянлай встал, вышел из комнаты и вскоре вернулся. Но в руке у него не было мобильного телефона, только миска каши.
– У беременных женщин должен быть хороший аппетит, – сказал он. – Ты съел всего пару ложек. Как думаешь, она этим наестся?
– Ешь, и не дай бедной беременной женщине голодать.
Чу Цюбай был в ярости, но, не имея иного выхода, взял чашу и начал есть через силу. Его любимая каша из куропатки теперь казалась безвкусной, словно воск, каждый глоток давался с трудом, будто он глотал серную кислоту, горло резало, как ножом. Это было похоже на настоящую пытку.
Он быстро съел большую часть миски, но остальное не смог доесть.
Тогда Чу Цзянлай придвинулся ближе и с напускной нежностью потребовал, чтобы тот его покормил.
– Нельзя же переводить продукты, – заявил он так буднично, словно в этом не было ничего странного.
Чу Цюбай, чувствуя невыносимое унижение, взял ложку и скормил ему пару порций. В этот миг он ощутил себя окончательно раздавленным, рука с ложкой задрожала, а костяной фарфор в пальцах стал тяжелым, словно весил целую тонну.
Чу Цзянлай мягко обхватил губами ложку, слизывая последние капли, и на его лице отразилось полное, хищное удовлетворение:
– Спасибо, Чу-гэ.
– Ты что, больной?
– Нет, – тихо ответил Чу Цзянлай. Он подался вперед и слизнул каплю каши с уголка его губ, напоминая: – Я абсолютно здоров. Ты ведь сам смотрел отчет о моем медосмотре в этом году, забыл?
– Ты переходишь все границы!
Я делал и более возмутительные вещи, так почему же он не пришёл тогда ругать меня?
Чу Цзянлай нахмурился, его настроение снова испортилось:
– И что в этой женщине такого хорошего?
– Она лучше тебя во всех отношениях.
– Правда? Раз она так хороша, её и впрямь стоит спасти. – Чу Цзянлай не спеша достал свой мобильный телефон, помахал им перед ним и снова сказал: – Ну так заявляй на меня в полицию!
На этот раз он сам набрал номер, включил громкую связь, поднёс к Чу Цюбаю и велел ему слушать.
Экстренный вызов прозвучал всего один раз, прежде чем Чу Цюбай бросился на него и отключил.
Настроение Чу Цзянлая немного улучшилось, и его лицо посветлело.
– Почему ты не звонишь в полицию? – Лёгкая улыбка обнажила жестокость и самодовольство вопроса, ответ на который он знал.
Чу Цюбай снова погрузился в долгое молчание. Его терзал стыд за собственную эгоистичность, за то, что он покрывал мучителя и позволял так легко собой манипулировать, он чувствовал, что готов сквозь землю провалиться.
Чу Цзянлай смотрел на его побледневшее лицо и плотно сжатые губы, и в его сердце вновь забурлила странная, пугающая жажда жизни. Сердце забилось неровно, яростно, кровоточаще, по-настоящему живо.
Ему стало не по себе. Он протянул руку, коснулся бесцветной щеки Чу Цюбая и, словно проявляя величайшую милость, произнес:
– Я пойду принесу тебе твой телефон.
Автору есть что сказать:
Чтобы всё соответствовало правилам, малютка Нунцзянь еще раз подчеркивает: пара «двух Чу» это 1v1, и телом, и душой они принадлежат только друг другу. Сюжет таков: когда-то Чу Цюбая похитили, и Чу Цзянлай спас его. Однако выяснилось, что похитители записали видео, на котором Чу Цюбай в момент полного отчаяния признается Цзянлаю в любви и молит его о спасении. Одержимый жаждой быть любимым, Чу Цзянлай сохранил это видео и часто в одиночестве пересматривал его в своей тайной медиа-комнате. Когда Чу Цюбай случайно обнаружил эту запись, он ошибочно решил, что похищение подстроил сам Чу Цзянлай. Это привело к развитию у него психологического расстройства: он перестал различать сон и реальность и твердо уверовал, что Чу Цзянлай его не любит, а лишь притворяется, чтобы отомстить семье Чу. На видео запечатлено только признание, никакого эротического контента там нет. Прошу принять это к сведению. (Сяо Нунцзянь делает максимально праведное лицо!!!)
Комментарии переводчиков:
И как тут вообще может быть ХЭ после такого извините?
– bilydugas
ну хэ тут будет вероятно очень сомнительного характера да….ну че поделать…
– jooyanny
http://bllate.org/book/14293/1611748
