Глава 40: Он смеялся над своей жаждой, над своей низостью, над своей осознанной глупостью и невежеством.
Все говорили, что Чу Цюбай был красивым, уравновешенным и эмоционально стабильным, настолько отстраненным, что ни один обычный человек не мог приблизиться к его сердцу.
Только Чу Цзянлай знал, что его брат лишь казался суровым, но на самом деле внутри очень мягкий и хрупкий.
Он лишь выглядит сурово, словно статный мейн-кун: внешне гордый и свирепый, а внутри мягкосердечный до невозможности, настоящий «нежный гигант».
Медсестры в отделении часто шептались: хоть заведующий Чу редко кого ругал, молодым врачам-ординаторам хватало одного его взгляда, чтобы потом тайком разрыдаться.
Кто-то внезапно загорелся идеей и спросил:
– Как думаете, а завотделением Чу вообще когда-нибудь плакал? Из-за чего он плакал?
Медсестра из акушерства и гинекологии рассмеялась и в шутку ответила:
– Да когда акушерка вынесла маленького Чу на руках, он и тогда был само спокойствие. Подумаешь, всего лишь родился, чего реветь-то? Жизнь нужно встречать хладнокровно и взирать на житейские бури с улыбкой! Не зря же его называют Бодхисаттвой?
Как только эти слова прозвучали, все девушки в отделении разразились смехом.
Только Чу Цзянлай знал, насколько чувствительны слёзные железы Чу Цюбая. Он плакал, независимо от того, радовался он или испытывал боль.
Чу Цзянлаю нравилось видеть, как он лежит на подушке, зовя Чу Цзянлая по имени, и ему также нравилось видеть, как он пытается сдержаться, с покрасневшими глазами споря: «Не сильно-то и больно».
Но тем слезам позволялось течь лишь в постели Чу Цзянлая, на их общие подушки.
Чу Цзянлай сейчас не хотел огорчать Чу Цюбая. Он из последних сил убеждал себя подавить навязчивое желание запереть того под замком и позволил ему одному вернуться в Пекин.
Однако он и представить не мог, что Чу Цюбай будет изнурять себя работой до полусмерти: даже живя в режиме «дом - работа», он умудрился довести себя до болезни.
Чу Цюбай никогда не узнает, как сильно волновался Чу Цзянлай, когда узнал, что он в приёмном покое, и как ему захотелось немедленно забрать его и навсегда запереть.
Конечно, Чу Цюбай никогда не думал, что когда правда откроется, именно он сам будет в панике и беспомощнее всех.
Даже учитывая его внутреннюю готовность к чему-то подобному, Чу Цзянлай всегда вел себя с ним слишком кротко, поэтому Чу Цюбай просто не мог допустить в его адрес более мрачных или злонамеренных подозрений.
Когда же его грубо прижали к постели под аккомпанемент нелепых и бессвязных насмешек, Чу Цюбай словно провалился в сон. Пожалуй, «оцепенение» подходило здесь больше, чем «страх».
Чу Цзянлай опустил глаза, любуясь его покрасневшими глазами и щеками. Он вспомнил все эти месяцы необъяснимого отторжения и непонимания.
Холодная война между ними началась без всякого повода. В то время Чу Цзянлая донимали всякие «паразиты», не давая покоя, и он планировал сначала слетать в Нью-Йорк, а разобравшись с делами, вернуться и как следует задобрить расстроенного Чу Цюбая. Он и представить не мог, что дождется лишь беспощадного сообщения о разрыве и известия о свадьбе.
Сначала Чу Цзянлай подумал, что Чу Цюбай расстался с ним, потому что узнал, что он встречается с другими девушками в Северной Америке, но вскоре понял, что причина крылась не только в этом.
Решительность Чу Цюбая заставила Чу Цзянлая на мгновение заподозрить: а не прознал ли тот о чём-то ещё? Но этот «глупый Чу-гэ» по-прежнему смотрел на него влажным, кротким взглядом и не выказывал особого отвращения к намеренным тактильным контактам. Поэтому Чу Цзянлай, полагаясь на удачу, отбросил эту пугающую вероятность.
До сих пор Чу Цзянлай не чувствовал, что сделал что-то не так. Будда сказал, что у всего в мире есть причина и следствие, и он просто создал причину, чтобы пожинать желаемый результат.
Бодхисаттвы боятся причин, а смертные боятся последствий. Чу Цзянлай же не боялся ничего, поэтому он следовал течению и искусственно создал причинно-следственную связь. В этом не было ничего плохого.
Вопрос Чу Цюбая ответил на его прежнюю намеренную отстраненность. Чу Цзянлай, внезапно прозревший, на мгновение запаниковал, прежде чем его охватило чувство облегчения.
Он был уверен, что ситуация не станет хуже, чем сейчас. Чу Цюбай расстался с ним и назло вышел замуж за другую, узнав правду… Ситуация была плохой, но всё же намного лучше, чем если бы он действительно влюбился в кого-то другого.
Свет лампы был тусклым, отбрасывая золотистое сияние.
В увлажненных глазах Чу Цюбая отражались два блика света, они сияли слишком ярко, отчего сам взгляд казался почти мрачным.
Он, должно быть, и не догадывался, насколько соблазнительно выглядел в тот миг. Его ошеломленное выражение лица вызывало у Чу Цзянлая жажду и голод, ему казалось, что без брата он никогда не сможет насытиться.
Они слились в поцелуе, нежном и в то же время жестоком. Но длился он недолго: переплетение губ и зубов прервала пощечина Чу Цюбая. Он отчаянно сопротивлялся с самой первой секунды и, наконец, высвободив правую руку, наотмашь ударив Чу Цзянлая.
Тот на мгновение опешил. Если не считать сегодняшнего случая, с самого детства Чу Цюбай и пальцем его не тронул. Единственный раз, когда он поднял на него руку, случился, когда Чу Цзянлаю был двадцать один год.
Тогда Чу Цюбай уехал за границу на стажировку на полтора месяца. Когда он вернулся, Чу Цзянлай поехал в аэропорт встретить его.
На обратном пути Чу Цзянлай из-за какой-то мелочи принялся сыпать клятвами и проклятиями¹, совершенно не выбирая выражений.
¹«Сыпать клятвами и проклятиями» (赌咒发誓) - идиома, означающая не просто обещания, а яростное поведение, часто с упоминанием несчастий («пусть я провалюсь на этом месте»).
Лицо Чу Цюбая побледнело.
Чу Цзянлай наблюдал за ним краем глаза и сказал с улыбкой:
– Чу-гэ, не бойся. Я просто так сказал. Я просто болтаю всякое. Даже если это сбудется, и небо разразится громом, то ударит по мне...
Чу Цюбай вскинул руку и отвесил ему пощечину.
Удар был такой силы, что руль в руках Чу Цзянлая слегка дернулся, но сердце его наполнилось тайной радостью. Он с удовлетворением услышал, как Чу Цюбай, процедив сквозь зубы, бросил:
– Уж лучше пусть ударит по мне, чем по тебе.
Позже он припарковал машину на аварийной полосе скоростного шоссе, ведущего из аэропорта. Повернувшись к брату, который так боялся кармы, но всё равно был готов разделить её с ним, он целовал его целых пять минут.
Из-за незаконной парковки у Чу Цзянлая сняли шесть очков и оштрафовали на двести юаней.
Чу Цюбай радостно рассмеялся и сказал, что так ему и надо, тогда Чу Цзянлай припугнул его:
– Когда я тебя целовал, камера дорожного контроля всё засняла. Я уже распечатал фото, не хочешь взглянуть?
Чу Цюбай был намного смелее, чем он себе представлял. Он нежно провёл пальцами по своим губам, приподнял бровь и сказал:
– И что с того, что распечатал? Если хватит смелости, увеличь и приклей себе на лоб. – Он снова рассмеялся, наклонился и чмокнул его в подбородок, спрашивая: – Маленький зимний арбуз, ты хоть начальную школу-то окончил? Целоваться с тобой не противозаконно?
Чу Цзянлай: – Это не противозаконно, но ты должен быть ко мне добр. Иначе я на тебя донесу
Чу Цюбай: – …
Чу Цюбай был мягкосердечным, его легко было обмануть и легко успокоить. Он никогда не спорил с Чу Цзянлаем, никогда не говорил ему грубого слова, не говоря уже о том, чтобы ударить его.
Но сегодня Чу Цзянлай был избит им трижды.
Для Чу Цзянлая этот удар на самом деле был слабым, у Чу Цюбая совсем не осталось сил. Вложив в этот замах остатки энергии, он лишь сильнее задышал, но взгляд его стал еще холоднее, и он даже выдавил из себя:
– Проваливай.
Но Чу Цзянлай отказался уходить. Он навис над ним, слизывая капли пота с его шеи и прикусывая дрожащее от ярости плечо.
– Убирайся отсюда! – Чу Цюбай отчетливо чувствовал, как силы покидают его вместе с рассудком. Он бессильно погряз в одеялах, и даже его гневный рык теперь звучал беспомощно. Он приоткрыл рот, в голове роились самые ядовитые ругательства, но он не мог бросить ни одного из них в лицо Чу Цзянлаю.
Он с печалью обнаружил, что не может отказать ему.
Длинные пальцы, воспользовавшись мгновением его нерешительности, скользнули между губ и зубов, принимаясь играть с языком. Чу Цюбай ненавидел себя за то, что даже в такой момент ему было жаль: если он откусит палец Чу Цзянлаю, тот больше никогда не сможет писать свои прекрасные иероглифы.
Чу Цзянлай, подобно тирану, применившему силу, с легкостью подавил всякое сопротивление, лишив его возможности пошевелиться.
Чу Цюбай, словно дракон, выброшенный на мелководье, почувствовал, как к глазам подступили слезы. Холодное лицо Чу Цзянлая мгновенно расплылось, и грубо терзавшие его рот пальцы замерли.
– Ты же был таким суровым. Гнал меня прочь. И что, уже плачешь? – влажные пальцы с мокрым звуком покинули его рот. Подбородок оказался крепко зажат в чужой ладони. Чу Цзянлай навис над ним, вкрадчиво нашептывая: – Чу-гэ, продолжай любить меня. Тебе ведь гораздо проще любить меня, чем ненавидеть.
Мучительный и потерянный взгляд Чу Цюбая вызвал в груди Чу Цзянлая странный прилив трепета, похожий на разряд электричества. Он не удержался и приник губами к его полным слез, застывшим глазам, утешающе шепча:
– Человек всегда должен выбирать тот путь, по которому ему будет легче идти.
Но у Чу Цюбая с самого начала не было выбора.
Словно водяная птица с перебитыми крыльями и лапками, он жалко съежился в руках Чу Цзянлая, влажным ярко-красным клювом заискивающе касаясь линий на его ладони.
Призрачные узоры на коже походили на дождевых червей, вросших в ладонь, изголодавшиеся, они стали алчными и одержимыми. Птица билась в путах, не желая улетать, даже если её не держать, она уже была во власти другого, в слепом исступлении принося в жертву остаток своей жизни.
– Наконец-то... я могу делать с тобой всё, что захочу, Чу-гэ.
Остаток жизни был долгим, но из-за этого короткого, едва слышного смешка он начался внезапно и стремительно.
Он смеялся над своей жаждой и голодом, над своей низостью, над собственной глупостью и поверхностностью, ведь он сознательно шел на это преступление против самого себя.
Что ж, раз всё зашло так далеко, ничего хуже уже и быть не могло.
Рождение, ликование, вера, острая боль, борьба, разочарование, оцепенение, падение в бездну, смерть, тление…
Вся человеческая жизнь - не более чем это.
…
– Ты любишь меня?
– Нет.
– Почему нет?
– Не смею.
– Что мне сделать, чтобы ты снова меня полюбил?
– Отпусти Вэнь Инь.
…
Чу Цзянлай переворачивал его снова и снова, но так и не мог унять свою ненависть.
Чу Цюбай заботился о Вэнь Инь, переживал за пациентов, он любил работу и всё человечество куда больше, чем его, Чу Цзянлая.
А теперь он сказал, что не смеет.
Чего же он не смеет? Склонять голову для поцелуя с родным человеком, припадать к плоти и крови своего же сородича, чего из этого Чу Цюбай не делал раньше? Так чего же он не смеет теперь? И почему?
– Первый скальпель хирургии? Император хирургии? Чу-гэ, посмотри на меня… Когда ты получил это прозвище? Если ты император, то что полагается мне за то, что я довел тебя до слез? За то, что превратил Его Величество в это липкое, мокрое месиво? Меня должны отправить на виселицу?
– … – Чу Цюбаю казалось, что его душа покидает тело. Реальность была абсурдной и неистовой, он метался между болью и жаром, а свет, проходящий сквозь зрачки, становился всё тусклее. В тот миг, когда Чу Цзянлай снова склонился за поцелуем, в глазах у него потемнело, и сознание окончательно оборвалось.
Автору есть что сказать:
С 5000 слов до 2900. Я восхитительна!
Комментарии переводчиков:
….
– bilydugas
лааааадно….
– jooyanny
http://bllate.org/book/14293/1611747
