Зона у мусорных баков представляла собой печальное зрелище: окурки, рассыпанные по земле, смятые картонные коробки, разбросанные повсюду.
Приведя в порядок покорёженные ящики, будто кто-то их пнул в сердцах, и выбросив пищевые отходы в бак, Ильхён почувствовал, как его начинает бить дрожь от холода.
Сгорбившись, он обернулся, провёл языком по внутренней стороне щеки и уставился на здание, погружённое во тьму.
Пожалуй, будет быстрее подняться на лифте прямо в зал, чем идти по чёрной лестнице и через кухню.
Он подумывал заскочить в подсобку за курткой, но Ильхён не хотел привлекать внимание, появившись с опозданием на глазах у собравшихся в зале.
Он поспешно вошёл в холл здания. Нажимая кнопку лифта и потирая замёрзшие руки, он поймал себя на мысли, что шуршание ткани звучит сегодня неестественно громко.
После долгих часов оглушительной музыки попадание в такое тихое место всегда вызывало у него смутное беспокойство.
К тому же наступили предрассветные часы, когда тишина опускается на город плотным покрывалом.
В этом помещении без окон, где воздух застаивался, в сизоватом искусственном свете плавали клубы сигаретного дыма. Самый холодный и тяжёлый воздух за весь день давил на тело, словно толстое ватное одеяло.
Ильхён прислонился к стене, закрыв глаза, погружённый в запах табака, алкоголя и усталости. В ожидании звонка лифта, едва дыша, он услышал, как в неподвижном холле отозвался стук каблуков.
Видимо, часть персонала ещё не ушла. По крайней мере, он был не единственным, кто задержался — и на этом можно было вздохнуть с облегчением.
Звук каблуков замер прямо рядом с ним. Резкий запах сигарет ударил в нос, сопровождаемый шумным выдохом.
Ильхён невольно поморщился. Несколько лет назад окурок стал причиной небольшого возгорания, после чего сотрудникам строго-настрого запретили курить внутри здания.
Поскольку в этот час клиентов здесь быть не могло, скорее всего, это был новый работник, ещё не знакомый с правилами.
Если управляющий узнает об этом, разгребать последствия придётся именно ему.
Коротко вздохнув, Ильхён медленно приподнял тяжёлые веки. Опущенный взгляд скользнул по чёрным туфлям и идеально отглаженным стрелкам брюк.
Он оторвал голову от стены и медленно, очень медленно поднял глаза.
Бывают такие глаза, которые могут тебя съесть.
Когда-то его бабушка обронила эту фразу, глядя на актрису по телевизору. У той были прекрасные глаза — настолько тёмные, что зрачки почти сливались с радужкой, а белки проглядывали лишь узкой полоской внизу.
Едва Ильхён встретился взглядом с мужчиной перед ним, в памяти всплыл тот давний вечер у телеэкрана. Так же, как и девять лет назад, когда он впервые увидел эти глаза, и сейчас — случайно подслушанные когда-то слова странным образом пронзили сознание.
— А...
Застигнутый врасплох неожиданной встречей, Ильхён стиснул губы, инстинктивно чуть сгорбившись и замкнувшись в себе, будто пытаясь казаться меньше и не выпустить даже дыхание.
На его прозрачном, как весенний лёд, лице мелькнула и растаяла, словно пар, быстро сдержанная эмоция. Мужчина напротив, смотрящий на него сверху вниз, не дрогнул, даже когда их взгляды скрестились. Хотя в его сознании, будто в волшебном фонаре, пронеслись давно похороненные воспоминания, накладываясь на черты Ильхёна, его лицо оставалось бесстрастным.
Однако открытость Ильхёна и то, как выражение его лица вопреки всему выдавало каждую испытываемую им эмоцию, позабавили Сынхёка. Он не смог сдержать короткого, презрительного смешка.
— Эй, Тэсик
— Да, господин!
Тэсик, до этого стоявший, сцепив руки за спиной и сдерживая зевок, мгновенно выпрямился и кивнул.
Сынхёк стряхнул пепел с сигареты, не отрывая пристального, нечитаемого взгляда от Ильхёна.
— У нас тут что, бордель?
— Что?..
— Ну торгуем... секс услугами, мальчиками... Торгуем?
Подтекст этих слов уловил не Тэсик, а Ильхён. В его узких, чуть раскосых глазах мелькнула вспышка гнева.
— А если заразу какую разнесёте?
Брошенные словно бы просто так слова прозвучали так, будто специально для чьих-то ушей.
Ошеломлённый внезапной переменой в тоне и до конца не понимая ситуации, Тэсик поспешил ответить, чтобы не разозлить Сынхёка ещё больше:
— Я всё проверю и немедленно доложу, господин.
В холле повисла краткая тишина. Проведя рядом с Сынхёком немало времени, Тэсик прекрасно чувствовал, что его настроение сегодня далеко от обычного, и вытянулся по струнке.
Дзинь.
Необычно медленный, особенно на фоне других лифтов в здании, их лифт наконец распахнул двери. Белый свет разлился по золотистому полу холла.
Первым двинулся Сынхёк. Шагнув внутрь, он развернулся лицом ко входу. Ильхён, не сдвинувшийся с места и сохранивший прежнюю позу, медленно поднял глаза. Их взгляды снова встретились.
— Разве ты не заходишь?
Голос звучал тихо, но тон был ледяным.
Тэсик, стоявший за спиной Сынхёка, слегка вздрогнул, нервно забегав глазами. Хотя Сынхёк был человеком, которому он доверял и за которым готов был идти куда угодно, того никак нельзя было назвать добрым или вежливым — даже в спокойной обстановке.
Собственно, в этом не было ни нужды, ни причины. Но чтобы он проявлял такую откровенную враждебность к только что увиденному человеку — такое случалось редко, и от этого Тэсику становилось не по себе.
Худощавый мужчина за дверьми лифта тихо поднял взгляд на Сынхёка. Хотя Тэсик не видел выражения его лица со своего места, он чувствовал: они замерли, словно два хищника, измеряющие друг друга взглядами.
Этот человек — вероятно, сотрудник клуба, с утончённой, почти болезненно красивой внешностью — казался совершенно невозмутимым, несмотря на напряжённость, от которой у любого другого пересохло бы во рту.
Пока Тэсик невольно восхищался его самообладанием, в глубине души он отчаянно надеялся, что тот проявит благоразумие и просто уйдёт.
В тишине губы Ильхёна медленно разомкнулись. Его голос оказался тише и чище, чем запомнилось Сынхёку из глубин воспоминаний.
— Проезжайте без меня.
Слова Ильхёна прозвучали спокойно, давая понять, что он не настолько беспечен, чтобы заходить с ними в лифт. Тэсик уже начал облегчённо выдыхать, как вдруг прямо перед ним раздался короткий, холодный смешок.
Тэсик мгновенно сомкнул губы, а его глаза забегали в тревожной нервозности.
В следующие несколько секунд ледяные и равнодушные взгляды сплелись в сложную паутину молчаливого противостояния.
— Закрывай.
Сынхёк, до этого с бесстрастным лицом наблюдавший за Ильхёном, бросил недокуренную сигарету на пол лифта.
Его начищенный ботинок медленно раздавил окурок. Воздух наполнился ощутимым напряжением.
В голове Тэсика мелькнула догадка — неужели Сынхёк знаком с этим человеком? Может, он как-то связан с фракцией Сынри?
Но с такой-то внешностью, будто только что со студенческой скамьи, тот совсем не походил на одного из них.
Тем не менее, Тэсик знал: в неоднозначных ситуациях, особенно когда Сынхёк был не в духе, лучше всего помалкивать.
Так, нервно покосившись на затылок Сынхёка, он уверенно нажал кнопку закрытия дверей.
Позолоченные створки медленно сомкнулись между Сынхёком и Ильхёном, воздвигнув незримую преграду. Даже в последний момент, когда щель между дверями стала уже тоньше волоса, их взгляды оставались скрещенными — два клинка, замершие в поединке.
Когда лифт окончательно закрылся, на отполированной поверхности двери отразилось бледное лицо Ильхёна с нечитаемым выражением. Он смотрел на своё отражение, словно в зеркало, и наконец коротко выдохнул. Несмотря на то, что он находился внутри здания, его дыхание превратилось в лёгкое облачко пара — будто холод, снова сжавший его тело, вырвался наружу.
Ильхён чуть сморщился — так, будто вот-вот чихнул бы, разглядывая пыльный фотоальбом. Он проигнорировал тревожные сирены, ревущие в глубине сознания, предупреждающие об опасности.
В главном зале уже собрались другие сотрудники, прибывшие раньше. Они кучковались небольшими группами — учитывая специфику их работы, большинство привыкло к общению и легкости в разговорах. Даже сейчас, несмотря на усталость, они перешептывались и смеялись, повернувшись друг к другу.
Ильхён держался в стороне, прислонившись к углу стены, будто пытаясь стать незаметным. Он никогда не был тем, кто стремится к теплу или дружеским беседам. А сейчас — особенно сейчас — у него не было ни сил, ни самообладания, чтобы поддерживать светские разговоры.
Внешне он оставался спокойным, но сердце бешено колотилось, словно он только что пробежал стометровку. С каждым ударом пульса в висках его охватывало странное, необъяснимое беспокойство.
Он прижал затылок к стене и провел ладонью по губам, ощущая, как оледенели его пальцы. Сжал кулак — резко, будто пытаясь схватить что-то в пустоте, — но почувствовал лишь сюрреалистичное ощущение отрешенности, будто мир вокруг потерял четкость.
Гу Сынхёк.
С тех пор, как его в последний год старшей школы перевели в другую школу, Ильхён ни разу — даже случайно — не сталкивался с этим типом. Девять долгих лет.
И вот теперь, когда он наконец увидел Сынхёка снова, перед ним был совсем не тот человек, что остался в его памяти.
Губы, которые раньше чаще были разбиты в кровь, чем нет, теперь плотно сжаты, будто выточены из тёмного рубина. Мягкие когда-то черты лица заострились, превратившись в нечто жёсткое, почти жестокое. Но это было ещё не всё.
Смятую школьную рубашку сменила шелковая с дерзким узором, а длинная чёлка, прежде падавшая на брови, теперь была безупречно уложена — ни единого волоска не смело выбиться из идеальной линии.
Несмотря на все эти перемены, сделавшие его почти неузнаваемым, в тот момент, когда их взгляды встретились, его имя буквально вспыхнуло в сознании Ильхёна.
Он не пытался вспомнить — оно вырвалось из глубин подсознания, как распрямляющаяся пружина, долго сжатая в темноте.
Каким было последнее выражение того лица, которое он запомнил? Холодная, тревожащая усмешка? Или, может, неестественно покрасневшие глаза, в которых переплелись так, что и не различишь, отвращение и беспокойство?
Как бы Ильхён ни напрягал память, воспоминания оказались слишком старыми, погребёнными под слоями времени, и теперь отказывались складываться в чёткую картину.
Он вздохнул, снова проведя рукой по лицу, но тот пронизывающий взгляд, будто прожигавший его насквозь когда-то, теперь въелся в мысли, не желая отпускать.
Этот взгляд мерцал в сознании, как внезапно обнаруженная уже давно зарубцевавшаяся рана, о которой давно забыл, — но которая теперь настойчиво напоминала о себе.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется
http://bllate.org/book/13864/1222390
