Глава 10. Игра-розыгрыш
Юань Юйсюэ, сменив Смуглого, поднялся на ноги.
Этот жест, казалось, застал женщину врасплох, но лишь на мгновение. Ее лицо исказилось еще сильнее, тонкая кожа, казалось, вот-вот стечет с костей, словно тающий жир, окончательно переступив черту всего человеческого. Шея вытягивалась все длиннее и длиннее, превращаясь в бледный, гибкий жгут, который медленно потянулся к нему.
Она стояла по ту сторону стола, но ее лицо уже огибало его, приближаясь к Юань Юйсюэ. Глазные яблоки вращались в орбитах, переполненные безумием, а взгляд с жадностью ощупывал каждый сантиметр его тела, словно оценивая.
Перед лицом зрелища, способного свести с ума любого, Юань Юйсюэ не выказал ни малейшего беспокойства. Его дыхание оставалось ровным, будто он наблюдал самую обыденную из картин.
Он опустил взгляд, и густые, длинные ресницы скрыли отражавшуюся в его глазах чудовищную сцену. Свет лампы зажег в зрачках влажный блик. Лицо «матери» почти касалось его собственного, ее вылезающие из орбит глаза неотрывно следили за ним, когда Юань Юйсюэ протянул руку, взял ложку и погрузил ее в широкую, глубокую супницу, медленно помешивая содержимое.
Из-под ложки поднялся густой пар.
Эта картина, казалось, оказала на преображающуюся «мать» странное, успокаивающее воздействие. Ее шея, которой хватило бы, чтобы дважды обернуться вокруг плеч, слегка втянулась. На губах «матери» заиграла улыбка, а в голосе прозвучала настолько искренняя любовь, что по спине пробежал холодок.
— Милый, — ее голос был нежным до приторности, — ты хочешь попробовать то, что приготовила мама?
Юань Юйсюэ не ответил.
Верхняя часть ложки, за которую он держался, была относительно чистой, но нижняя покрылась белесыми хлопьями жира.
Содержимое супницы было мутным, разглядеть что-либо на дне не представлялось возможным, на поверхности плавал лишь толстый слой жира. И даже сквозь густой аромат пряностей пробивался неописуемый, тошнотворный смрад.
Ложка коснулась дна, зачерпнув нечто более плотное. Это были мелко нарубленные ребрышки, какие-то мягкие ткани непонятного происхождения и, наконец, большой, целый кусок мяса…
Взгляд Юань Юйсюэ остановился на том, что он извлек из супа. Он замер на мгновение.
Огромный кусок вытеснил почти весь бульон, оставшись подрагивать в центре ложки.
Даже несмотря на то, что некоторые его части раздулись от долгой варки, можно было безошибочно узнать… человеческую левую кисть.
На запястье виднелась выцветшая татуировка. Кожа разварилась и отслаивалась от мышц, напоминая сморщенный, пропитанный бульоном чехол.
Юань Юйсюэ знал этот запах.
На поле боя, когда пламя инсектоидов заживо готовило человеческую плоть, в воздухе стоял такой же тошнотворный, кисловатый смрад. Он невозмутимо переложил отрубленную кисть в свою тарелку, полил ее ложкой жирного бульона и доверху наполнил фарфоровую миску.
Рука Юань Юйсюэ не дрогнула, ни одна капля не пролилась мимо.
«Мать» неотрывно следила за каждым его движением. Под таким пристальным наблюдением любая попытка схитрить — вылить суп или подменить его — была обречена на провал.
И тут она увидела, как Юань Юйсюэ, взявшись за теплую миску, пододвинул полную тарелку ей.
Он поднял на нее глаза.
У роботов не бывает родственников, поэтому обращение не вызвало у него никаких психологических барьеров.
— Мама, — произнес он. — Сначала ты.
В горле «матери» что-то дернулось. Тарелка с дымящимся варевом, казалось, обладала для нее непреодолимой притягательностью. Ее взгляд буквально растворился в ней. На искаженном, едва узнаваемом лице проступило нечто, похожее на нерешительность.
Юань Юйсюэ пододвинул тарелку еще ближе.
Среди тошнотворного мясного запаха его голос прозвучал холодно и отстраненно:
— Мама любит меня, и я люблю маму.
— Это моя любовь к тебе.
Словно эти слова сняли невидимые оковы, «мать» больше не могла сдерживаться. Ее искаженные глаза налились кровью, и она набросилась на еду.
Сначала она торопливо хлебала суп ложкой, издавая громкие, хлюпающие звуки. Затем, отбросив всякие приличия, схватила тарелку и начала жадно вливать содержимое в рот. Кисть она держала в руке, словно куриную ножку, обсасывая пальцы и сдирая с них мясо, после чего забросила в рот кости. Раздался отвратительный хруст. Ее алый рот растянулся в чудовищной улыбке, а лицо расплылось в гримасе удовлетворения.
«Мать» зажмурилась, полностью погрузившись в трапезу.
Юань Юйсюэ же невозмутимо взял другую тарелку, наполнил ее и снова пододвинул «матери».
Когда суп закончился, он начал накладывать другие блюда, следя за тем, чтобы ее тарелка всегда была полной. Каждый раз, когда на лице «матери» появлялось выражение голода и нараставшего из-за неутоленной жажды раздражения, перед ней тут же оказывалась еда, пресекая вспышку гнева в самом зачатке.
Когда все блюда на столе были съедены, а последние капли соуса соскребены и отправлены в тарелку, «мать» наконец обрела удовлетворенный вид, словно только что насытилась и на время успокоилась.
Ее чудовищно измененные черты вернулись в прежнее состояние. Женщина снова выглядела мягкой и ласковой, вот только лицо ее оставалось изможденным, а обвисшая кожа, обтягивавшая череп, придавала ей нечеловеческий, жуткий вид.
Глядя на пустые тарелки перед собой, она, казалось, смутилась и неловко улыбнулась:
— Прости, милый, мама съела слишком много, тебе совсем ничего не оставила.
— Ничего, — ответил Юань Юйсюэ. — Я сам этого хотел.
Он смотрел на жирные разводы на пустых тарелках и без всякого выражения добавил:
— …Это любовь.
Эти слова нашли у женщины отклик.
Она радостно встала и похвалила своего милого мальчика. Затем собрала грязную посуду, сложив ее стопкой, которая почти скрыла ее лицо, и с довольным видом направилась на кухню.
— Мама помоет посуду, — сказала она.
Дверь кухни закрылась, приглушив звуки. Было слышно, как открыли кран, и струи воды застучали по тарелкам, а женщина начала что-то радостно напевать.
На этот раз можно было разобрать несколько нечетких строк.
«Любовь вечна и достойна восхваления,
В ней нет предательства, нет расставаний.
…Ты во мне, а я в тебе. Мы — счастливая семья, и мы никогда не расстанемся…»
Юань Юйсюэ поднялся. Он лишь временно удовлетворил требования «матери». Чтобы остановить надвигающийся ужас, нужно было сделать нечто большее.
Он уже успел просканировать старый дом. Снаружи путь преграждал энергетический барьер, не позволявший ни выйти, ни продолжить исследование. Что же до аномалий внутри…
Юань Юйсюэ целенаправленно подошел к двухдверному холодильнику, стоявшему в гостиной.
Большая часть бытовой техники в доме была старой: телевизор, накрытый белой марлей от пыли, потолочный вентилятор, диван с вытертой обивкой, поцарапанный журнальный столик. Единственным предметом, выбивавшимся из общей картины упадка, был огромный, сияющий новизной холодильник. Даже без сканирования его аномальность бросалась в глаза.
Юань Юйсюэ открыл дверцу.
Три внутренние полки были сняты. Внутри, согнувшись под немыслимым углом, лежал взрослый мужчина. Его лицо, застывшее в маске ужаса, оказалось прямо напротив Юань Юйсюэ. На пару секунд их взгляды встретились. Затем глаза на искаженном от страха лице едва заметно дернулись.
Он был еще жив.
Хотя назвать такое состояние «жизнью» было сложно.
Когда дверца открылась, и в тесную камеру хлынул воздух, губы мужчины задвигались, как у выброшенной на берег рыбы, издав едва слышный вздох.
Нужно было подойти совсем близко, чтобы разобрать его слова.
— Я хочу выйти…
— Выпустите меня!
— Милый.
Женщина возникла за его спиной в одно мгновение.
— Что ты там смотришь? — мягко спросила она.
***
Тем временем в кинозале, за пределами фильма, разгорался не менее ожесточенный конфликт.
Смуглый был не дурак. После того как Юань Юйсюэ вошел в фильм, он понял механизм, управляющий игрой.
Правила можно было свести к простой схеме.
Они могли входить в фильм по очереди, каждый отыгрывал по семь минут или больше — по договоренности — до тех пор, пока фильм не закончится и они не одержат победу.
Но это была лишь верхушка айсберга, самые базовые условия.
В правилах скрывалась коварная ловушка: момент выхода из фильма определял не тот, кто находился внутри, а двое его товарищей, оставшихся в «безопасной зоне». Это означало добровольно отдать собственную жизнь в руки двух других людей. Если бы его напарники оказались чуть подлее… они могли просто бросить его на произвол судьбы, заставив в одиночку отыгрывать весь час, чтобы затем спокойно забрать победу себе.
А если тот игрок не выдержит, кто пойдет следующим — это уже будет проблема будущего.
К счастью, Смуглый был человеком прямым и бесхитростным. Ему и в голову не пришла такая мысль. Вместо этого он предложил самый, на его взгляд, справедливый вариант.
Силы каждого были ограничены, и раз уж они товарищи по игре, то и риски должны делить поровну. Это не зависело ни от способностей, ни от личных отношений. Раз игра для троих, то и отношение должно быть равным.
Самым справедливым решением казалась посменная игра.
Конечно, и в этой справедливости была своя доля несправедливости. Например, опасные ситуации, созданные предыдущим игроком, ложились на плечи следующего. А тот, в свою очередь, чтобы выбраться из передряги, мог завести сюжет в еще более глубокую и безвыходную пропасть.
Но такие противоречия должны были проявиться лишь через несколько раундов.
Смуглый не ожидал, что столкнется с сопротивлением так скоро.
Он плотно сжал губы, его кулаки напряглись так, что на запястьях вздулись вены. Он едва сдерживал ярость и готов был в любую секунду ударить стоявшего перед ним человека.
Трус!
Очкарик отказывался входить в фильм.
http://bllate.org/book/13671/1210875
