«Никогда и в мыслях не было, что свою жизнь я окончу самоубийством».
Хан Нок Ён пристально смотрел на свое отражение в зеркале. Говорили, что лицо, полностью изуродованное серной кислотой, невозможно восстановить даже с помощью операций. Конечно, после множества операций его в какой-то мере можно было бы поправить, но стать прежним оно уже никогда бы не смогло.
Чтобы достичь хоть сколько-нибудь сносного состояния, требовалось множество операций, огромные деньги и неизвестно сколько лет. Но у Хан Нок Ёна не осталось средств, чтобы оплатить эти операции. Да и какой в них был бы смысл? Вероятность вернуть прежнюю внешность была практически нулевой.
— Урод.
Лицо, которое когда-то восхваляли за божественную красоту, теперь можно было смело называть уродливым… Нет, оно и стало уродливым. Даже его при виде собственного лица постоянно охватывало отвращение. Казалось, стоит лишь взглянуть на него, и от омерзения всё нутро переворачивается.
Хан Нок Ён не мог больше смотреть на свое изуродованное лицо и отвел взгляд. Затем молча уставился на зажатый в правой руке канцелярский нож. Лезвие было острым, будто сама его проклятая судьба, что в одночасье низвергла его в пучину ада.
Как всё дошло до этого? Еще совсем недавно он был величайшей суперзвездой Кореи, шедшей от победы к победе.
Он думал, что обрел богатство, славу и, наконец, такую желанную любовь. Казалось, весь мир лежал у его ног. Казалось, весь мир сиял исключительно для него.
Но это была иллюзия. Глупое высокомерие. Дурацкая гордыня.
По телевизору, который был включён с утра целый день передавали новости о Хан Нок Ёне. По всем каналам было одно и то же. «На топ-звезду Хан Нок Ёна совершено нападение серной кислотой», «Скандал вокруг секс-видео топ-звезды Хан Нок Ёна», «Топ-звезда Хан Нок Ён обвинен в мошенничестве» и так далее.
Он слушал это в оцепенении, и вдруг его вырвало сдавленный смешок. Мир, который еще несколько дней назад только и делал, что превозносил его, мир, который, как он думал, вращался вокруг него, теперь в мгновение ока отвернулся от него, осуждал и забрасывал камнями. Мир, что когда-то сиял, теперь погрузился во тьму. Словно зависший на краю пропасти, держась лишь парой пальцев, Хан Нок Ён ощущал жуткое отчаяние. С ножом в руке он направился в ванную. И там, медленно опускаясь, сел в ванну.
У него снова вырвался горький смешок. Смешно. Просто смешно. Не нашлось ни единого человека, кто подал бы руку помощи ему, попавшему в отчаянное положение. Ни семьи, ни фанатов, ни друзей, ни даже того, кого он считал возлюбленным… В этот миг, на пороге смерти, не нашлось никого, кто примчался бы к Хан Нок Ёну. Не нашлось даже того, кто предложил бы утешение.
После дебюта он всегда был окружен людьми, но умирать приходится в одиночестве. Хан Нок Ён, как же ты жил? Оглядываясь на пройденный путь, он видел лишь сплошные сожаления.
— Всё, что я построил, оказалось всего лишь песчаным замком, рухнувшим в одночасье.
Он засмеялся, словно безумец, и без колебаний провел лезвием по запястью. Затем опустил руку в наполненную водой ванну. Алая кровь растеклась по прозрачной воде. Хан Нок Ён безучастно наблюдал, как вода в ванне постепенно окрашивается в багровый, и медленно закрыл глаза.
Жизнь покидала его тело. Смерть накрыла его.
Ему приснился сон. Сон о его матери, ушедшей из жизни, когда ему было десять. Мать, неизменно прекрасная, какой он помнил ее, гладила его по голове.
— Мама.
Хан Нок Ён позвал ее, и мать ласково улыбнулась. Но улыбка почему-то казалась печальной и одинокой. Когда Хан Нок Ёну было десять, его матери было всего тридцать три. Даже умирая в столь молодом возрасте с полностью изувеченным телом, мать улыбалась так же грустно, как сейчас. Словно не могла не переживать о маленьком сыне, которого приходилось оставить.
— Дитя мое. Любимое мое дитя.
Голос, звавший его, звучал бесконечно печально. Хан Нок Ён прильнул к матери, стал ластиться, уткнулся лицом в ее теплую грудь. Словно просил утешить его — того, кто, решив, что владеет всем миром, осознал, что на самом деле не имеет ничего, и потому покончил с собой. Мать, словно читая его мысли, продолжала гладить его по голове и по спине.
— Дитя мое. Бедное мое дитя. Я отдаю тебе всё свое счастье, сжигая его дотла. Бедное мое дитя. Я даю тебе, моему любимому дитя, шанс прожить жизнь заново. Я призову всё обещанное мне счастье из следующей жизни и отдам тебе… А теперь возвращайся!
Мать изо всех сил оттолкнула Хан Нок Ёна, прильнувшего к ней. Тот почувствовал, будто его сбросили с высочайшего утеса, и начал бесконечно падать вниз.
— …!
Хан Нок Ён резко вдохнул и широко распахнул глаза. Одновременно он схватился за запястье и резко поднялся, сев на кровати. Дышал тяжело, словно спортсмен, мчавшийся по треку на полной скорости. Сердце колотилось так сильно, что было больно. Он чувствовал, что тело влажное — то ли от пота, то ли от воды — и одежда прилипла к коже.
— Э… Что происходит?
Он же точно перерезал запястье? Он чувствовал, как жизнь покидает его, а тело холодеет и остывает. Это был жуткий и леденящий душу опыт, который он никогда больше не хотел бы переживать. Но как же он открыл глаза? Это что, загробный мир?.. Но место, где он очнулся, было до боли знакомым.
— Это же моя спальня?
Из-за опущенных жалюзи в комнату не проникал свет, и было довольно темно, но очертания предметов угадывались. Знакомые стены, потолок, мебель… Это была точно его спальня. Хан Нок Ён ошеломленно огляделся. Что происходит? Может, его кто-то спас прямо перед смертью? Кто?
Когда всё рухнуло, все, кого он считал близкими, отвернулись от него. Не только те, кого он считал друзьями, но и возлюбленный, и даже семья — все бросили его. Мало того, что бросили — они радовались его трагедии, злорадствовали. Потеряв деньги, людей, славу, он видел единственный выход в смерти и покончил с собой, но кто-то же спас его? Как он ни думал, ни одно имя не приходило на ум.
Мельком он вспомнил о возлюбленном, но тут же усмехнулся и покачал головой. Тот бросил его раньше всех, так что не мог быть тем, кто вернулся и спас его.
Снаружи послышался шум. Видимо, снаружи был тот, кто его спас.
— Выйду и узнаю.
Сколько времени прошло с момента попытки самоубийства? Мир немного утих? Он и так всё потерял, так к чему теперь жить? Тяжело вздохнув, Хан Нок Ён медленно сполз с кровати. Он сделал осторожный шаг, но вдруг остановился. Почему нет никакой боли? Он разрезал запястье так глубоко, что была видна белая кость, так что даже после наложения швов боль должна была чувствоваться, это же нормально? И потом, странно, что он дома, а не в больнице. Пусть весь мир жаждал его растерзать и бушевал, и в больницу было не сунуться, но он же перерезал запястье. Чтобы спасти его, потребовалась бы срочная операция, так почему он дома?
После всех этих странностей, Хан Нок Ён закатал левый рукав и выпучил глаза. Нет. Нигде на запястье не было и следа раны. Не то что шрама от операции — даже царапины. Уставившись на свое левое запястье выпученными глазами, словно видел призрак, он в панике закатал другой рукав.
— …
Тоже нет. Может, ему показалось? Он осмотрел правое запястье, но результат был тот же. Ни на одном не было следов пореза. Оба были абсолютно чистыми. Э… Что происходит? Он же точно резал запястье? И очень глубоко, он помнил это яркое ощущение, когда резал изо всех сил, не желая оставлять себе шанса выжить. Так почему же нет ни единой царапины?
Может, это сон? Или видения перед самой смертью? Но всё было слишком реальным, чтобы списать на сон или галлюцинации. Ощущение ступней, стоящих на полу, ощущение дверной ручки и даже боль — всё было живым.
Подумав, что это может быть сон, Хан Нок Ён сильно ущипнул себя за бедро и поморщился. Больно. Это была явная, реальная боль, а не тупая. Что, черт возьми, происходит? Он точно перерезал запястья, чувствовал, как уходит жизнь, так почему он жив и почему нет следов раны? Он не понимал. Нахмурившись, он распахнул дверь и вышел в гостиную, где снова удивленно округлил глаза.
— А? Ты… ты проснулся? А я думал, ты крепко спишь. Проголодался, сварил себе лапшички, ты, случайно, не из-за запаха вышел? Щас, щас уберу.
Человек, который от звука открывающейся двери бросил есть лапшу и резко вскочил, был несомненно его менеджер, Пак Сан Хо. Но ведь во время скандала тот ушел с облегчением на лице? Его слова до сих пор звучали в ушах. Он точно сказал: «Как же я рад, что больше не буду менеджером такой мрази, как ты». Отвращение на лице Пак Сан Хо, который плюнул на его ошеломленное от шока лицо и развернулся, было густым, как грозовая туча. В нем не было и крупицы жалости к тому, кто вмиг рухнул на дно, и казалось, он никогда не вернется.
— Хён… Почему ты здесь… Э… Когда ты пришел?
Пак Сан Хо заморгал.
— О чем ты? Что значит «когда пришел»? Я же пришел вместе с тобой.
— Со… мной?
— Ага. Не помнишь? Три часа назад мы закончили съемки для фотосессии и вместе вернулись. Ты помылся, сказал, что устал, и чтобы его не будили, пока не встанет, и ушел в комнату. А я сидел в гостиной, смотрел телевизор, проголодался и сварил себе лапшицы.
— Фото… съемки? Какие фотосъемки?
— Ты в порядке?
— Для какой фотосессии?
Какие еще фотосъемки? Как он, с его изувеченным лицом, мог сниматься? — ошеломленно подумал Хан Нок Ён. Пак Сан Хо смотрел на него с выражением «Что с этим парнем?».
— Что значит «для какой»? Для той, что выйдет в следующем месяце в «МэнКью».
«МэнКью» — это мужской журнал, который уже несколько лет лидирует по тиражам. Конечно, он много раз работал с «МэнКью», и перед тем, как ему выплеснули серную кислоту и изувечили лицо, у него был запланирован график съемок для «МэнКью», но после скандала всё отменили. Не нашлось бы журнала, который снял бы актера с изуродованным лицом… Точно. Э… Лицо!
Словно сумасшедший, Хан Нок Ён бросился в ванную. Зе… зеркало! Нужно посмотреть в зеркало. Сердце колотилось, он торопился, споткнулся, чуть не упал, добежал до ванной, посмотрел в зеркало и невольно разинул рот.
Лицо… невредимое. В зеркале отражалось не обезображенное, сползшее плотью уродливое лицо, а его прежнее, целое лицо. С глупым выражением лица Хан Нок Ён ощупал свое лицо. Смотрел снова и снова, ощупывал снова и снова — это было точно его лицо до того, как было изувечено. Как лицо, которое, по словам врачей, даже после многократных операций в течение нескольких лет невозможно восстановить полностью, могло стать таким целым? Оно даже выглядело на несколько лет моложе.
— Нок Ён-а, что с тобой? Ты в порядке? — осторожно спросил подошедший следом Пак Сан Хо.
— Моим глазам мое лицо кажется целым, а как оно выглядит для тебя?
Не веря даже тому, что видел и ощущал руками, он повернулся к Пак Сан Хо с вопросом. Тот смотрел с выражением «Этот парень спятил», но быстро сменил выражение лица и сказал:
— Твое лицо всегда было чертовски красивым, в любое время. Но что с тобой?
— Следов… не видно?
— Ты же всегда трясешься над своей внешностью, как над капиталом, впадаешь в истерику, если даже капля воды попадет на лицо. Конечно, никаких следов там быть не может. Может, во сне ударился о край кровати? Поэтому ты такой? Синяков вроде нет.
Значит, все же целое. Исчезло то уродливое лицо, расплавленное серной кислотой. Хан Нок Ён в недоумении уставился на свое отражение в зеркале. Что, черт возьми, происходит? Чем больше он думал, тем больше запутывался. То ли нынешняя реальность — сон, то ли все, что он потерял, и попытка самоубийства — сон.
Новости, нужно посмотреть новости!
Хан Нок Ён оттолкнул Пак Сан Хо, стоявшего у входа в ванную, и в панике выбежал в гостиную, схватил пульт. Затем включил новостной канал. В новостях, которые с утра до ночи без перерыва передавали о нем… сейчас говорили о слухах о романе известного режиссера и актрисы. Хан Нок Ён застыл с пультом в руке. Он хорошо помнил эти новости. Поскольку и режиссер, и актриса были несвободны, их роман на долгое время взбудоражил всю Корею. Актриса, которую любили за ее изящный и спокойный образ, была заклеймена как изменница и вынуждена была уйти из шоу-бизнеса, режиссер также был практически изгнан из Чхунмуро. Не нашлось актеров, желающих сниматься в его фильмах, инвесторы тоже отвернулись. До скандала он был самым востребованным режиссером в Чхунмуро, и сам Хан Нок Ён хотел сняться в его фильме. Он несколько раз пытался предложить себя, но режиссер не был заинтересован, и он затаил обиду, а когда разразился скандал, он помнил, как злорадствовал.
Застывший Хан Нок Ён начал тихо смеяться. Пак Сан Хо с удивлением смотрел на него. Взгляд его говорил: «Неужели он и вправду спятил?» Но Хан Нок Ён, словно настоящий сумасшедший, хихикал, издавая звуки, похожие на сдувающийся шарик, а в следующее мгновение плюхнулся на пол.
— Но… Нок Ён-а!
Испуганный Пак Сан Хо бросился к нему, обессиленно опустившемуся на пол. Хан Нок Ён, бледный, словно увидел привидение, уставился на телевизор. Скандал с этими двумя произошел в декабре 2016 года. А время его самоубийства — апрель 2019.
— Хён. Какой сейчас год и число?
Голос, спрашивавший дату на всякий случай, сорвался. Сердце бешено колотилось, кончики пальцев дрожали.
— А?
— Я спросил, какое сегодня число?!
— Сегодня седьмое декабря.
На повторный вопрос Хан Нок Ёна Пак Сан Хо, хотя и удивился, покорно ответил. Седьмое декабря? Не апрель?
— 2016 год?
— Ага.
Пак Сан Хо кивнул, и Хан Нок Ён крепко зажмурился. 2016 год? Седьмое декабря 2016 года?
Что, черт возьми, происходит?
Что это такое? Сидя на кровати и безучастно глядя в пустоту, Хан Нок Ён погрузился в раздумья. Он точно покончил с собой в 2019, а открыл глаза — и вот он в 2016. Может, все это время было сном? Но воспоминания были слишком яркими, чтобы просто сказать: «Наверное, мне это приснилось». Словно это было наяву.
Или же он вернулся в прошлое, как в сериалах, фильмах или романах? Хан Нок Ён усмехнулся. Разве что, если он снимается в сериале или фильме, в реальности такого произойти не может. Вернуться назад во времени, в прошлое — что за бессмысленная мысль. Он тихо усмехался, словно насмехаясь над собой, но в уголке сознания закралась мысль: «А вдруг?»
Хан Нок Ён перестал усмехаться и нахмурился. Как ни крути, не похоже на сон. Слишком уж яркими и конкретными были все сцены. Пусть это и бредовая идея, но могло ли быть, что он и вправду переместился во времени?
Мысли спутались, словно клубок ниток. Голова раскалывалась, словно от перегрузки. Достав из тумбочки обезболивающее, Хан Нок Ён проглотил его без воды и закрыл глаза.
Реальность, более похожая на кино, чем само кино. Вернуться назад во времени. Кто в это поверит? Даже мне самому в это трудно поверить. Будь у меня хоть капля затуманенности, я бы подумал, что это сон, но сознание было ясным, словно я кусал лед.
— Может, это второй шанс, данный мне Богом?
Хотя я и не жил так правильно, чтобы заслужить особую любовь Бога. Если бы кто-то услышал мои слова, то наверняка покачал бы головой, сказав, что я точно спятил, или велел бы запереть в больнице, но чем больше я думал, тем менее похожим на сон это казалось. Боль, когда я резал запястье, была такой яркой — разве это мог быть сон? Ужасная боль, когда на меня выплеснули серную кислоту, была такой яркой — это точно не мог быть сон. Значит, все, что я пережил, было реальностью, и по какой-то причине, будь то дар Бога или что-то еще, я определённо получил шанс вернуться в прошлое и прожить новую жизнь.
Да, точно, дар Бога… Никогда в жизни не веривший в Бога или чудеса, Хан Нок Ён пришел к сверхъестественному выводу и скатился с кровати. Затем побежал в гардеробную, соединенную со спальней, и открыл ящик витрины. Среди дорогих часов, которые он собирал, не понимая их ценности, лежала не подходящая к ним пара нефритовых колец. Это были вещи его матери, умершей, когда ему было десять. Опасаясь, как бы не поцарапать даже золото, он осторожно поднял одно нефритовое колечко, и его взгляд задрожал.
— Мама!
Вспомнился… сон. Теперь он вспомнил голос матери, которая ласкала его, пока он нежился у нее на руках, и говорила с ним бесконечно печальным и грустным голосом.
— Дитя мое. Бедное мое дитя. Я отдаю тебе всё свое счастье, сжигая его дотла. Бедное мое дитя. Я даю тебе, моему любимому дитя, шанс прожить жизнь заново. Я призову всё обещанное мне счастье из следующей жизни и отдам тебе. Я отдам всего себя, чтобы оживить тебя. Так что, пожалуйста, будь счастлив в этот раз.
В грудь заныло, в глазах защипало. Хан Нок Ён сжал кулаки, чтобы не заплакать. Ногти впились в кожу, ощущалась ноющая боль.
Неужели это был не просто сон? Не просто сон… А? Значит, это был не просто сон… Не Бог, не чудо. Это была мама. Мама. По телу пробежало ощущение, словно от электрического разряда. Всё тело затряслось, словно в конвульсиях.
Мать Хан Нок Ёна была… шаманкой. К тому же, как раз шаманкой, принимающей на себя несчастья. Будь она просто шаманкой — и то судьба была бы тяжелой, а уж шаманка, принимающая на себя несчастья — шаманка, принимающая на себя все несчастья других людей… Его бабушка по матери, тоже бывшая шаманкой, говорила, что такова судьба его матери. Судьба, которую, как ни грязна и неприятна, нужно принять.
В этой жизни его матери была уготована судьба жить, жертвуя собой и взваливая на себя чужие несчастья, но взамен в следующей жизни она должна была родиться благородной, получив все земные блага, прожить жизнь, вкушая все радости мира, и умереть в благословении. Но мать сожгла всё обещанное ей счастье из следующей жизни, чтобы оживить Хан Нок Ёна. Поэтому, даже если она родится в далеком будущем, возможно, ей снова придется прожить жалкую жизнь.
На самом деле я сильно винил мать, что оставила меня одного и ушла так рано. Всякий раз, когда жизнь становилась похожей на ад, я винил ее. Я даже выкрикивал полные ненависти слова: «Зачем ты родила меня?», «Зачем ты ушла, оставив меня одного?». Хотя она не сама выбрала смерть. Мне было стыдно за себя — того, кто, вместо того чтобы жалеть мать, прожившую короткую, полную тягот и страданий жизнь и умершую в молодом возрасте, принимая на себя несчастья других, был озабочен лишь тем, чтобы обвинять ее, страдая и мучаясь от одиночества.
Хан Нок Ён крепко зажмурился. Бабушка по материнской линии ненавидела его, своего единственного кровного родственника. Она говорила, что Хан Нок Ён, будучи ребенком ее дочери, вызывал у нее жалость и одновременно отвращение.
«Ты родился под грязной судьбой, и если будешь жить в муках, из-за тебя в следующей жизни твоей матери уготованы лишь страдания, так как же мне можно тебя любить?» — часто бормотала она себе под нос. Возможно, она заранее знала, что так всё и будет. Ведь она была знаменитой могущественной шаманкой. Может, и мать предвидела будущее своего ребенка, Хан Нок Ёна. Говорили, что мать начала принимать свою судьбу и жить жизнью шаманки, принимающей на себя несчастья, сразу после его рождения, хотя сама говорила: «Если и так будет больно, и этак будет больно, то я выберу путь неприятия судьбы».
— Мама.
В конце концов слезы хлынули ручьем. Сжимая в руке реликвию, оставленную матерью, Хан Нок Ён беззвучно плакал. Чем сильнее он пытался сдержаться, тем безудержнее лились слезы, и вскоре его лицо стало мокрым, словно он попал под ливень.
Это мама дала мне шанс? Беспокоилась о ребенке, которого оставила одного? Пожертвовала собой, чтобы дать мне этот шанс?
Он отчаянно задавал вопросы, но ответа не последовало. Вместо этого он почувствовал что-то вроде галлюцинации — будто нефритовое колечко стало теплым — и с решительным видом поднялся.
На этот раз я буду жить правильно. Я буду жить по-другому. Я не растранжирю зазря шанс, полученный ценной маминой жертвы.
http://bllate.org/book/13309/1183820
