Глава 165. Нань Шань и У Ю (2)
Нань Шань часто задумывался, какой бы могла быть его жизнь, если бы наставник не взял его к себе.
Младенец с врождёнными пороками, подброшенный к входу в больницу… Его могли бы отправить в полицию, могли бы проигнорировать, и он замёрз бы насмерть на зимних улицах. Или, быть может, оказался бы в приюте, откуда его никто не забрал бы из-за болезни, и он вырос бы там один.
Как ни крути, большинство возможных исходов были далеко не радужными. Если бы люди действительно продавались, Нань Шань знал, что его цена была бы на самом дне.
Поэтому он всегда считал, что самое большое везение в его жизни — это встреча с наставником, который приютил его и сделал своим последним учеником. Именно поэтому у него не было ни одержимости, ни притязаний, ни зависти к другим людям и вещам в этом мире, ведь всё это никогда не принадлежало ему.
Но человек, который снаружи выглядит пессимистом, лишь навевает мрак тем, кто рядом. Нань Шань хорошо это понимал, поэтому каждый день носил улыбку на лице и так привык улыбаться.
Он мог бы продолжать этот фарс бесконечно, но наставник тяжело заболел, а денег на лечение не было. Глядя, как с каждым днём тому становилось всё хуже, Нань Шаню не оставалось ничего, кроме как рискнуть и отправиться в Алтарь.
Когда он вернулся в реальность с первой партией Священных монет и смог положить учителя в больницу, страх исчез. Он знал, что теперь должен сражаться до конца.
В Алтаре он привык к жестокости человеческой природы, до тех пор, пока не встретил Ань Уцзю и его команду. Особенно У Ю.
Ребёнок, оказавшийся в таком опасном месте, и при этом спокойный и безмолвный, сразу привлёк внимание Нань Шаня. Он передал У Ю шприц с лекарством, всё ещё не чувствуя уверенности, но знал: если даже ребёнок не сможет его спасти, значит, спасти его, возможно, не сможет никто.
Этот ребёнок всё-таки спас его.
Когда Нань Шань узнал, что у У Ю схожий опыт, он не мог отрицать, что в глубине души почувствовал родство. Он разглядел за внешней стойкостью У Ю уязвимость и растерянность, но не стал обнажать её.
Его самого бросили, потому что он был бесполезен. У Ю же клонировали, потому что его сердце имело ценность.
Эти пережитые вместе моменты на грани жизни и смерти понемногу разрушали нарочито беспечную маску Нань Шаня, обнажая настоящего его.
Он и сам не заметил, в какой момент его чувства к У Ю начали меняться. Но они совершенно точно изменились.
Смерть, как меч Дамокла, вечно висела над его головой, готовая упасть в любой миг. Он мог лишь превратить свою привязанность в решимость защищать У Ю, быть готовым умереть ради него.
Но вернувшись в мирную реальность, он отступил.
Будущее этого ребёнка было таким светлым, полным возможностей. Зачем оно должно было сужаться из-за него?
Двое, стоявшие на подвесном мосту, если они покинут это опасное место, останется ли то чувство учащённого биения сердца?
У Ю стоял прямо перед ним, сжимая его запястье, и смотрел пристально, с мерцанием в глазах, что не оставляло места для отказа.
Нань Шань и правда не мог отказать. Он солгал много раз в этой жизни и в прошлой, всегда с улыбкой. Но сейчас он не мог ни солгать, ни даже улыбнуться, чтобы отмахнуться от У Ю.
— Ты что, не хочешь больше говорить со мной? — глаза У Ю чуть блестели, как у упрямого щенка.
Он не видел собственного выражения лица и потому думал, что, наверное, не слишком приятен. Может быть, Нань Шань говорил тогда просто так. В этой новой жизни, где не осталось воспоминаний о двадцати прожитых годах, Нань Шань вполне мог уже встретить кого-то другого.
У Ю даже не был уверен, испытывал ли Нань Шань к нему что-то большее раньше или же всё это время он видел в нём только младшего брата.
Всё это сплошная неизвестность. Он устал блуждать в темноте. Стоило лишь вернуться памяти, как он сразу начал искать ответы.
Но Нань Шань молчал, будто напрочь забыл то обещание, которое дал когда-то.
Чем больше У Ю думал, тем грустнее становилось. Глаза защипало, и он отвернулся.
Дождь, казалось, не собирался заканчиваться, тонкими струйками стекая по кромке рекламного щита, но и солнце не уходило.
Странная погода, как отражение их противоречивых чувств.
У Ю отпустил его руку.
— Что случилось? — Нань Шань сделал шаг вперёд, слегка склонив голову. — Ты расстроился?
— Нет, — У Ю всхлипнул и отвернулся, — если ты не хочешь говорить, я тогда пойду домой.
— Не в том дело, что не хочу, — Нань Шань потянулся к нему, положил ладонь на плечо, будто инстинктивно стремясь удержать. — Не уходи.
У Ю поднял на него взгляд. Он не плакал, но уголки глаз покраснели.
Нань Шань не мог смотреть на него таким, но и слов не находил.
— Можно я тебя обниму? — вырвалось у него.
У Ю по-прежнему смотрел на него как брошенный жалкий щенок, но всё равно вернувшийся к хозяину, делая вид, будто ему всё равно.
— Если ты не против, я восприму молчание как согласие, — Нань Шань забрал сахарную вату из руки У Ю рукой, в которой держал свою, а затем полуобнял его.
Лёгкая неловкость между их спинами и руками выдавала внутреннюю борьбу.
— То, что я сейчас скажу… пожалуйста, не злись, — Нань Шань говорил очень тихо, так, чтобы слышали только они вдвоём. — В тот день я хотел это сказать, потому что думал: у нас может не быть будущего.
У Ю, не сопротивлявшийся его объятию, вдруг резко возразил:
— А теперь, когда мы все в безопасности, ты уже не хочешь говорить?
Нань Шань замер. У Ю отчётливо чувствовал его дыхание у самого уха.
— Потому что сейчас всё спокойно, и у нас впереди может быть много путей. Особенно у тебя. Перед тобой откроется так много вариантов… — голос Нань Шаня был чуть неуверенным, будто он сам до конца не верил в то, что говорил.
Но он продолжил:
— Мы с тобой знаем, как трудно далась нам эта жизнь. Разве ты сам не говорил, что нынешние родители хорошо к тебе относятся? Я не хочу, чтобы ты потерял всё это из-за меня…
У Ю нахмурился, поднял голову и перебил:
— Ты хочешь, чтобы у меня всё было хорошо?
Нань Шань замолчал на секунду:
— Конечно.
Вокруг спешили люди, каждый, словно по важному делу, туда-сюда, под дождём, не замечая ничего. А они стояли вдвоём, как будто вне времени.
У Ю сжал кулак в кармане, был готов сорваться и убежать.
— Люблю, — лицо Нань Шаня словно обнажилось. Исчезла вся привычная улыбка, за которой он прятал свою боль. И теперь У Ю видел всё: его одиночество, беспомощность, борьбу и страх.
— Не только сейчас. В прошлом, во многих циклах я всегда тебя любил.
Эти слова ударили по У Ю, как молоток из сахарной ваты: не больно, но ошеломляюще.
В этом моменте растерянности сдерживаемая грусть наконец прорвалась наружу и из больших, круглых глаз скатились несколько слезинок.
Увидев его таким растерянным и со слезами на щеках, Нань Шаню стало невыносимо тяжело. Он аккуратно протянул руку, стёр их и очень мягко, почти шёпотом сказал:
— Ю-Ю, не плачь.
У Ю тыльной стороной ладони неуклюже вытер лицо:
— Кто тебе сказал молчать? Я не знал, о чём ты думаешь…
На этот раз он сам обнял Нань Шаня, уткнувшись лбом в его грудь и глухо пробормотал:
— Я знаю, что в будущем будет много вариантов, но во всех прошлых жизнях я выбирал тебя. Разве этого недостаточно?
— Я люблю тебя, Нань Шань, — У Ю решительно пошёл ва-банк, выпалив всё одним духом. — Если я не смогу быть с тобой, в моей жизни всё равно останется сожаление.
Нань Шань остолбенел, сжимая в руках две слипшиеся сахарные ваты. Сироп стекал между пальцами, и он не мог его остановить.
Он больше не мог притворяться: все эти «противоречия», которыми он прикрывался, были на самом деле одним и тем же.
Жертва ради защиты У Ю и уход в сторону «друга», храбрость и трусость — всё это был один и тот же Нань Шань.
Если У Ю просил его остаться, как бы он себя ни уговаривал, он бы никогда не ушёл.
— Будь со мной, Нань Шань, — У Ю крепко обнял его, цепляясь за ткань у него на спине. Этот подсознательный жест почти как детская капризность был совсем не по правилам.
Нань Шань всё ещё пытался удержаться за остатки здравого смысла:
— Ранняя любовь может повлиять на твоё будущее. Я тоже тебя люблю и могу подождать. Давай начнём встречаться, когда ты поступишь в университет. Хорошо?
У Ю как будто немного поплыл от этих слов. Он и так знал, что Нань Шань это скажет. А услышав, начал тихонько стучать лбом в его грудь раз за разом, неоднократно нарушая правила.
— Мне скоро восемнадцать, чуть больше года осталось.
— Вот именно. Тогда давай в день, когда тебе исполнится восемнадцать, — Нань Шань перешёл в режим «мягких уговоров».
Движения У Ю остановились, но лоб так и остался прижат к его груди, будто он задумался.
Наконец он сдался:
— Ну ладно.
Он поднял голову, засунул руки обратно в карманы, пристально посмотрел на Нань Шаня:
— …Ты ведь не передумаешь к тому времени?
Нань Шань с лёгкой улыбкой, в которой чувствовалась безысходность, потрепал его по голове:
— Ну что ты выдумываешь? Как я могу?
А потом улыбка исчезла, и он серьёзно сказал:
— Я буду любить тебя всё сильнее. Можешь считать этот год испытательным сроком. Я постараюсь быть хорошим.
У Ю поджал губы, посмотрел на его руку:
— А моя сахарная вата испорчена.
— Может, купим ещё одну? — спросил Нань Шань, обернувшись, но продавца уже и след простыл.
У Ю покачал головой:
— Не надо. В следующий раз купим. Ты же придёшь со мной, правда?
Уголки губ Нань Шаня приподнялись:
— Конечно.
Солнце, выглядывавшее сквозь дождь, наконец скрылось. Толпа, стоявшая под дождём, постепенно рассосалась в сумерках, а на небе появилась мутная луна. Нань Шань проводил У Ю до дома. По дороге У Ю молчал, вдруг начав стыдиться своей прежней откровенности.
Но Нань Шань, словно предвидев это, всё время говорил о недавних событиях, о бизнесмене, свято верящем в фэншуй, и о клиенте, рассказывавшем жуткие истории о «нехороших» местах.
Только когда они подошли к дому, он сменил тему:
— Вот мы и пришли? Значит, ты тут живёшь… Выглядит довольно надёжно…
Не успел он договорить, как У Ю, уже оправившийся от неловкости, перебил:
— Я хочу тебе кое-что сказать.
Нань Шань кивнул:
— Говори.
И тут У Ю понял, что он — полный дурак.
Он настолько перестарался с «избавлением от неловкости», что ушёл в другую крайность и стал слишком прямолинейным.
Сунув руки в карманы худи, он шагнул на бетонный бордюр вокруг клумбы, чтобы сравнять разницу в росте между собой и Нань Шанем. Воздух был насыщен цветочным ароматом, таким густым, что даже кружилась голова.
Может, именно из-за этого запаха У Ю и правда немного закружилась голова, и он неожиданно потянулся, чтобы поцеловать Нань Шаня в щёку.
Но, двинувшись слишком резко, немного промахнулся и поцеловал его в мочку уха.
Что-то пошло не так.
Осознав, что он только что сделал, У Ю сам не понял, что с ним происходит.
Но если уж на то пошло, он не собирался быть таким же застенчивым, как Нань Шань.
— Считай, это проверка. Я пошёл наверх, — выдал он с напускной небрежностью, спрыгнул с бордюра, широкими шагами направился к подъезду и, не оглядываясь, махнул рукой на прощание.
Нань Шань остался стоять, как громом поражённый.
Дома У Ю что-то пробормотал в ответ на расспросы родителей, поднялся к себе и плюхнулся лицом в подушку, зарывшись в неё надолго.
[Ю-Ю, это Нань Шань.
Мы договорились, что ты меня проверишь. Но когда я вернулся домой, долго думал и много переосмысливал. Я понял, что в первый день показал себя не с лучшей стороны. Прости меня за это.
Хотя я давно тебя люблю, именно тебе пришлось сделать первый шаг, и это, если честно, говорит о моей незрелости. Пишу тебе это письмо по двум причинам.
Во-первых: у кинотеатра я понял, что ты до конца не уверен в моих чувствах. И это моя вина. Поэтому сейчас я хочу сказать чётко: я тебя очень люблю. Больше, чем кого бы то ни было (а поскольку мне довелось прожить всё это снова, может, даже больше, чем тебя любят твои родители). Я правда хочу, чтобы ты это знал. Пусть раньше я не всегда умел это показать, но ты увидишь, дальше будет иначе.
На самом деле, в самом конце цикла, в том лесу, когда солнце только собиралось встать, а я смотрел на твоё лицо и мне стало так тоскливо. Тогда я подумал: возможно, у меня так и не будет шанса быть с этим мальчишкой. Возможно, я даже не увижу, как он вырастет.
Мне было очень страшно. Но сказать это вслух, означало бы только добавить нам обоим боли, и я не смог признаться.
А когда мы вернулись в реальность, и я узнал, что твоя жизнь изменилась, мне стало ещё труднее решиться. Казалось, всё, что произошло, стало эффектом бабочки, и я не хотел быть тем, кто помешает тебе расти. У тебя впереди целый мир, ты встретишь ещё так много людей.
Но ты сказал, что не хочешь жить с сожалениями. А я тем более не хочу быть твоим сожалением.
Сейчас я хочу быть взрослым, который умеет не только чувствовать, но и выражать любовь. Я не буду больше заставлять тебя гадать, что у меня на уме. Я буду говорить, защищать, идти рядом с тобой.
Но если когда-нибудь я скажу или сделаю что-то не то, обязательно скажи мне об этом сразу. Для меня это очень важно. Рядом со мной тебе не нужно ничего скрывать, можешь быть собой, капризным, упрямым — это тоже важно для меня.
Если во время «испытательного срока», или даже спустя время, ты вдруг поймёшь, что больше меня не любишь, не бойся меня ранить. Просто следуй за своим сердцем. Я знаю, что не идеальный партнёр, и если появится кто-то лучше, я всегда буду за тебя.
Сейчас я очень нервничаю. Больше, чем перед любой игрой. Надеюсь, ты поймёшь, как сильно я тебя люблю, когда прочтёшь это письмо. И надеюсь, что оно не станет для тебя тяжестью.
Я буду тебя ждать, не волнуйся. Но тебе не нужно ждать меня. Представь, что у тебя в руке есть кнопка, ты можешь в любой момент нажать её и остановить всё.
А вторая причина, по которой я пишу: если когда-нибудь в будущем ты передумаешь, но не сможешь сказать это вслух, просто достань это письмо и перечитай.
Я не боюсь, что ты уйдёшь. И ты не должен бояться, что причинишь мне боль. Ладно?
— Нань Шань.]
http://bllate.org/book/13290/1181384
