В тот момент заговорил Цезарь:
— Хочешь? Я уже наелся, — предложил он.
— Нет. Спасибо.
Отказ был мгновенным, но учитывая, что уже какое-то время Ливон не придвигал опасный объект ближе к своему рту, Цезарь сильно сомневался, что он был честен.
Ливон же еще не был готов капитулировать, упорно игнорируя другого мужчину в комнату. Он занял себя просмотром документов, но слова начали расплываться перед его глазами. Единственное, что оставалось четким посреди хаоса из черных букв и ярких мазков маркера, был сэндвич Цезаря, словно насмехавшийся над ним.
— Как долго имущество было в долгах?
Цезарь заставил его поднять глаза, однако Ливон оставил выражение своего лица осторожно нейтральным. Одна половина его сэндвича уже исчезла, что огорчало, но перерыв на разговор был хорошим предлогом отложить его собственный сэндвич и никогда больше к нему не притрагиваться. Ловким движения он вытащил нужный документ и наклонился вперед, передавая его Цезарю.
Тот какое-то время сканировал цифры, пока с очевидной и довольно раздражающей беззаботностью поднял вторую половинку сэндвича и откусил от него.
Ливон пришлось отвести взгляд: желудочная кислота, кажется, начинала разъедать его органы.
Цезарь вдруг отложил бумаги.
— Я просмотрю оставшееся завтра. Уже довольно поздно.
С этими словами он поднял свой пиджак со спинки дивана и вышел из комнаты.
Ливон не шевельнулся, прожигая глазами дыру в первом попавшемся документе перед собой, пока наконец не услышал щелчок закрывшейся двери. Даже тогда он отреагировал с недоверием.
Навострив уши, он принялся вслушиваться в малейшие шорохи в коридоре, а затем на цыпочках прошел к двери и осторожно высунул голову.
Снаружи было тихо, как в гробнице.
Убедившись, что теперь в кабинете остались только он и сэндвичи, Ливон закрыл дверь и покосился на две тарелки. Его живот неприятно заурчал, побуждая его сесть.
Не желая спорить, он вернулся на свое место, прикидывая моральный выбор. С одной стороны, сэндвич Цезаря по определению был не его. С другой стороны, он умирал от голода.
«Тогда его просто выбросят», успокоил он себя.
Выбрасывать еду было ужасно. Очень плохо. Только отпетые негодяи так поступали. Как мог Ливон позволить чему-то настолько бесчеловечному произойти на его глазах?
Он медленно поднял сэндвич Цезаря и надкусил.
Первое, что он ощутил – вкус бородинского хлеба – сладкий, с небольшой кислинкой из-за основы на закваске. За столько лет, прожитых в России, он уже успел привыкнуть к этому вкусу, но почему-то сегодня он пах особенно маняще. Его вкус отпечатался на его языке, приправленный приятных хрустом свежих огурцов и тающей ветчиной.
На секунду он поднял сэндвич, чтобы с удивлением осмотреть его. Как что-то могло быть настолько вкусным? Это изменило его жизнь, это была симфония вкуса, самая настоящая амброзия. В будущем он будет думать о своей жизни с точки зрения появления в ней этого сэндвича.
Однако сколько бы он ни смотрел, в его руках по-прежнему был всего лишь ветчина и хлеб. Он даже снял верхний кусочек, чтобы проверить.
В этом просто не было смысла. Как такое возможно? Это все влияние сильного голода?
Нет, он уже убедился в этом на примере своего сэндвича.
Это была загадка, которую придется решить как-нибудь в другой раз. Положив обратно хлеб, он откусил еще раз, подумав, что может позволить себе проглотить чуть больше двух кусков, пока никто не видел. Отправив в рот еще одну порцию, он снова начал изучать документы, чувствуя себя в разы лучше, чем раньше.
Спустя многочисленные страницы и выделенные маркером параграфы, он рассеянно потянулся рукой к тарелке, но наткнулся лишь на крошки и холод керамики. Его рука пошарила по тарелке, но… ничего не нашла.
«Оу. О, нет».
С широко распахнутыми глазами, Ливон посмотрел на тарелку, отчаянно желая найти на ней что-то, в то же время понимая, что его силе воли сейчас доверять не стоило. Приятное ощущение в животе лишь подтвердило то, что говорили ему глаза: он, Чон Ливон, съел весь сэндвич Цезаря.
Его глаза метнулись к другой тарелке, стремительно придумывая план.
Убрав верхний кусок хлеба, он спихнул часть мяса в сторону, убедился, что оставшееся мясо лежит в творческом беспорядке, и положил хлеб обратно. Более аппетитно выглядящий сэндвич перекочевал на тарелку Цезаря.
Ливон склонил голову.
Нет, это никого не надурит. Может, оторвать немного хлеба?
Внезапно волоски на его затылке встали дыбом, и, вздрогнув, он быстро обернулся.
Там, опершись на дверной косяк, стоял Цезарь со слегка влажными волосами, с которых еще капала вода, и пуловере, натянутом на его мускулистое тело.
Ливон был в ужасе. Цезарь не ушел спать, он просто принял душ и переоделся.
Пытаясь спасти остатки своей гордости, он прохрипел:
— Еще кое-что. Я ожидаю, что мне будет предоставлен дополнительный прием пищи в случае переработки.
Губы Цезаря растянулись в крохотную усмешку.
— Еще что-нибудь?
— Пока что нет.
Ливон пытался говорить спокойно, но даже он чувствовал, что покраснел до самых корней волос.
«Стоп. Нет».
Его не за что винить. Он не мог нести ответственность за действия по принуждению.
Схватив какое-то досье, он усердно принялся избегать взгляда Цезаря, только чтобы услышать тихие шлепки его шагов. Он сел на диван рядом с ним.
В воздухе появился слабый запах чего-то чистого и маскулинного, и определить его источник не составляло большого труда. Ливон изо всех сил заставлял себя не поднимать голову.
«Но… Эта налоговая оценка просто восхищает. Что это за цифры? Возмутительно».
Ложь была ничтожна, но она помогала ему сосредоточиться. На самом деле каждая строчка давалась ему с трудом, поскольку его мозг отказывался воспринимать даже крупицу информации, не перечитав ее несколько раз. Однако в итоге складка между его бровей разгладилась, а слова начали восприниматься быстрее.
Цезарь подпер рукой подбородок, по-прежнему не говоря ни слова и довольствуясь обычным наблюдением за адвокатом. А в какой-то момент на рассвете в кабинет заглянул дворецкий, только чтобы быть встреченным самым невообразимым видом: помятый адвокат смотрел бумаги, а Цезарь наблюдал за ним с небольшой улыбкой на лице.
Неподходящее сезону тепло не станет задерживаться. Пока на горизонте собирались угрожающе мрачные облака, люди в городе спешили по своим делам, стараясь успеть до начала метели. С огромной высоты они были всего лишь маленькими точками. Тютчев смотрел на них почти невидящим взглядом.
— Что значит, с Цезарем какой-то иностранец?
Из динамика раздался тонкий, нервный голос.
— Ну, это адвокат. Он… Его взяли из-за ситуации с Бердяевым.
— Бердяевым?
— Да. Имущество. И активы.
Вена на лбу Тютчева с силой запульсировала.
— Он хочет забрать все себе? Пойти против Ломоносовых?!
— Да… по всей видимости. И адвокат, он… настойчив.
— Блять… — рыкнул Тютчев, вытирая пот с лысеющей макушки, — как будто Ломоносовых мало было! Теперь еще и Царь какого-то адвоката притащил. Что он, черт возьми, творит?! А ты чем занимаешься? Почему меня не поставил в известность?
— П-простите. Я думал, что лучше подождать и собрать больше информации.
Тютчев был слишком занят тем, чтобы кипеть от злости вместо того, чтобы отчитывать бесполезного крота. Ему никогда не нравился Царь, и неприязнь лишь усугублялась тем фактом, что он не подходил на роль дона.
«Как он посмел запятнать синдикат россиянином».
— Выясни, чем он занимается, — прорычал Тютчев, — и мне нужно все: про Бердяева, адвоката, про то, что он с ним собирается сделать! Я понятно выразился?!
— Да, сэр, все ясно… — пролепетал голос, — просто… адвокат… Он живучий. Он начал жить в особняке. Все, что он делает — это работает. Он ест и спит в кабинете. Я… Я не знаю, когда смогу что-то сделать, не вызвав подо…
— Это означает, что мы в еще большем дерьме, идиот!
Тютчев начал расхаживать по офису быстрыми, широкими шагами.
— Мне насрать, как ты это сделаешь! Обмани его, пригрози, подкупи! Используй свою гребаную башку и выполни работу!
Тютчев громко выдохнул, останавливаясь.
— А если ситуация безнадежна…
Его голос опустился до угрожающего рыка.
— Просто убей его.
http://bllate.org/book/13143/1166444
