— Ладно, ладно, вижу, ты можешь напрягать мышцы, — Линь Цзин отвернулся и похлопал Чжоу Линьшуана по колену.
Раньше Чжоу Линьшуан избегал его взгляда, а теперь сам Линь Цзин стал побаиваться его глаз.
После нескольких подходов Линь Цзин убедился, что у Чжоу Линьшуана действительно нет никаких проблем — даже дополнительная поддержка не требовалась.
Весь в поту, он отпустил его левую ногу и пнул мат.
— Завтра нам идти наружу, так что помойся и ложись спать пораньше.
Чжоу Линьшуан промычал в ответ и остался лежать на мате. Линь Цзин хотел было помочь ему встать, но его молчаливая поза словно намекала на подготовку к чему-то грандиозному. Если сейчас попытаться поднять его, то можно и самому оказаться на полу.
Хотя... Чжоу Линьшуан не был настолько ребячлив.
— Убери мат сам. Я пошёл мыться! Душ в соседней комнате свободен.
С этими словами Линь Цзин схватил из шкафа первую попавшуюся одежду и скрылся в ванной.
Здесь было полно одинаковых «тюремных роб», которых хватило бы на годы вперёд. Поэтому у Линь Цзина не было привычки стирать — он просто выбрасывал вещи после одного-двух использований, иногда оставляя их в душе, чтобы потом выкинуть всё разом.
Линь Цзин умчался сломя голову, и что-то упало на пол.
Чжоу Линьшуан аккуратно сложил мат и убрал в угол. Повернувшись, он заметил маленький квадратный предмет.
— Хм, — он безэмоционально усмехнулся, подошёл к кровати Линь Цзина и выбросил в мусоропровод недоеденную банку с едой.
Локоть задел что-то, и раздались трещащие электромагнитные звуки старой музыки.
Женский голос напевал:
«Время — это янтарь, слёзы одна за другой заперты внутри...»
Чжоу Линьшуан не привык к такому качеству звука — слишком много посторонних шумов. На столичной планете никто не слушал ничего подобного. Да и музыку теперь передавали через нейроинтерфейс, так что подобное вещание было сродни бессмысленному гулу.
Он уже хотел выключить, но вдруг услышал строку:
«В истоках юности облака улетают, как чайки, разбегаются как одинокие собаки...»
Это невольно напомнило ему о «подростковом возрасте», который Линь Цзин противопоставлял «периоду предварительного созревания».
«Судьба так жестока, заставляя влюблённых молчать...»
Чжоу Линьшуану показалось это странным: слова звучали печально, о потерянной любви, но голос певицы был удивительно спокоен.
А Линь Цзин в душе вдруг радостно подхватил:
«Всю вселенную отдам за одну красную фасолину!
Воспоминания — как зверь в клетке,
Томившегося слишком долго в одиночестве и ставшего кротким...»
Его голос не звучал печально — наоборот, он был настолько беззаботным, что никаких «страданий» или «одиночества» в нём не чувствовалось.
Ладонь Чжоу Линьшуана вдруг заныла — наверное, он обжёгся сегодня, когда убирал последнюю фасоль в банку.
Внезапно пение оборвалось, «маленький помещик» выскочил из душа, прикрываясь майкой, и стремительно подхватил упавшие трусы, помчавшись обратно.
— Чжоу Линьшуан! Ты же видел — почему не подал?! — его возмущённый крик был скорее забавным.
Но глаза Чжоу Линьшуана жгло.
Потому что Линь Цзин повернулся к нему спиной, даже не пытаясь прикрыться — настолько безоговорочно доверял ему.
И это доверие было соблазнительнее всей вселенной.
— ...Прикрывать себя спереди бесполезно, если хотят пометить, — громко напомнил Чжоу Линьшуан.
Из-за двери донёсся дерзкий ответ:
— Ну давай, укуси меня тогда!
Чжоу Линьшуан рассмеялся, расписавшись в своём бессилии.
Почему он не поднял трусы, хотя видел их?
Почему не воспользовался моментом, чтобы подразнить Линь Цзина?
Почему не давал более явных намёков, чтобы тот понял, что между ними всё иначе?
Потому что он знал: Линь Цзин выбежит. И ждал этого момента.
Чжоу Линьшуан и не подозревал, что «период предварительного созревания» может быть таким мучительным — с такими необъяснимыми, неутолимыми желаниями.
Но почему сердце щемило так сильно?
Был ли «период пубертата» или, иначе говоря, «подростковый возраст», о котором говорил Линь Цзин, проще и беззаботнее?
Через две минуты Линь Цзин вернулся со взъерошенными после сушки волосами и уселся на своей кровати.
Он взглянул на тумбочку и удивился:
— О, ты прибрался на столе?
— Угу, — равнодушно отозвался Чжоу Линьшуан.
Линь Цзин мысленно покритиковал себя. Когда он жил один, ему не приходилось считаться с другими. Да и раньше, если его срочно вызывали на операцию, он мог оставить еду и вернуться к ней позже. Видимо, эта привычка сохранилась и в новом мире.
Но для соседа по комнате такое, наверное, неприемлемо.
— Это что? Песня? — Чжоу Линьшуан кивнул на тумбочку.
— Ага. Разве у вас сейчас нет музыки? Мы с Хоупом нашли это в месте, где изучают культуру древней Земли. Из всех восстановленных записей только эту можно слушать. «Любовное письмо» Лян Цзинжу. В моём детстве её часто включали одноклассники. Правда, для этого они использовали кассеты...
— Кассеты? — Чжоу Линьшуан, что было для него редкостью, сморщился. — Ты, кажется, пользовался множеством древностей.
Линь Цзин беззаботно махнул рукой:
— Там, где я вырос, технологии серьёзно отставали. Мне так интересно, каким было твоё детство.
Во что он играл? Какую музыку слушал?
— Линь Цзин, почему та женщина пела «Всю вселенную отдам за одну красную фасолину»? — спросил Чжоу Линьшуан. — Вселенная и фасоль в любом случае несопоставимы по своей ценности.
Это поставило Линь Цзина в тупик.
— Как бы тебе получше объяснить... В поэзии многое не подчиняется логике. Это передаёт чувства и образы, — он потрогал свои непослушные волосы. — Ну... В моём мире, на древней Земле, на одном из языков красная фасоль символизировала тоску и любовь. Понимаешь? Вселенная ведь огромна, верно?
Чжоу Линьшуан покорно кивнул:
— Угу.
— Вселенная бесконечна, в ней бесчисленное количество возможностей. А быть с одним-единственным человеком — лишь одна из них. По сравнению со вселенной, такая возможность даже меньше, чем фасолинка, верно?
— Угу, — Чжоу Линьшуан поймал себя на том, что не может оторвать глаз от юноши.
Тёплый свет лампы окутывал его взлохмаченные волосы золотистыми нитями, а в глазах зажигались звёзды.
— Так что смысл песни примерно такой: «Я готов променять бесконечность на тебя одного». Понимаешь? Променять всё на одного единственного, — Линь Цзин упёрся руками в колени, вдохновенно объясняя.
Лицо Чжоу Линьшуана оставалось бесстрастным.
— Не понимаешь? Ну и ладно. В конце концов, будь то чужаки или люди, любовь всё равно упирается в совместимость феромонов. Даже «единственный» проиграет перед биологией. Так что давай лучше спать, — и Линь Цзин плюхнулся на кровать.
Чжоу Линьшуан остался сидеть, не шевелясь. Неизвестно, сколько времени прошло, прежде чем он, подчиняясь стуку сердца, пошевелил пальцами и встал.
Достал из шкафа свою стопку одежды — на размер больше, чем у Линь Цзина — и отправился в душ.
Тёплая вода хлынула сверху. Повернувшись, он заметил одежду, которую Линь Цзин бросил в углу.
Тишина стала такой густой, что даже шум воды пропал.
Когда он осознал происходящее, его рука уже утопала в груде ткани, а остаточное тепло приносило невероятное успокоение.
Если бы и существовала та самая красная фасолина, его вселенная, наверное, давно погрузилась бы во тьму, звёзды погасли бы, пока свет из другой вселенной не достиг бы его.
Для него это и было смыслом фразы «всю вселенную за одну красную фасолину».
Он зарылся лицом в груду брошенной ткани, которую завтра выбросят в мусоропровод.
Оказывается, самое мучительное в «периоде предварительного созревания» — не температура тела, а жадность, разгорающаяся после крошечного намёка на сладость.
На следующее утро Линь Цзин встал рано. Сонный, он выпил питательный раствор и перекусил сухим пайком.
Им нужно было выйти пораньше — ближе к полудню температура поднимется, и экзоскелету придётся тратить больше энергии на своё охлаждение.
Так что их цель — быстро добраться до конечного пункта своей вылазки и так же быстро вернуться обратно.
http://bllate.org/book/13083/1156300
