Шэн Шаоюй редко выбирался куда-то развлечься на целый вечер. Возвращался он в неплохом настроении ровно до той секунды, пока не увидел лицо Хуа Юна. Потухшее, печальное. Этого оказалось достаточно, чтобы вся лёгкость мгновенно испарилась, а черты Шэн Шаоюя потемнели, словно на них легла тень.
Водитель был человеком опытным и чутким к чужим настроениям: уловив перемену, он тут же нашёл предлог исчезнуть, оставив Хуа Юна наедине с явно раздражённым хозяином.
Хуа Юн ничего не спросил. Ничего не сказал. Он просто вышел на кухню и вскоре вернулся с миской отвара для протрезвления. Всё — из того, что было под рукой. В доме семьи Шэн такое не переводилось: их диетолог был выходцем из традиционной медицины, и с тех пор как Шэн Шаоюй повзрослел, густые отвары и лечебные настои стали здесь чем-то обыденным.
В отваре была солодка и по всем правилам она не должна была горчить. Но Шэн Шаоюй вдруг отчётливо почувствовал во рту резкую, навязчивую горечь. Настолько сильную, что глотать стало неприятно.
Он отставил миску и, сделав усилие, заговорил мягко, почти ласково, словно дразнил не человека, а ту самую белую орхидею:
— Куда ходил вечером? Как прошёл ужин?
Хуа Юн стоял перед диваном, чуть выше него, и смотрел сверху вниз. Свет в гостиной был тёплым и приглушённым; большая часть его лица тонула в тени, взгляд был скрыт. Видна была лишь ровная линия губ — слишком прямая, слишком холодная. Это почему-то раздражало.
— В ресторан корейской кухни, — ответил Хуа Юн. — Ничего особенного, не очень интересно.
Голос у него был мягкий, а речь всегда неторопливая, спокойная. Именно этот тембр, эта ленивоватая интонация нравились Шэн Шаоюю больше всего. И сейчас темп не изменился, всё так же медленно, размеренно, но почему-то от этих ровных, медленных слов исходила невероятная, давящая сила.
Это ощущение было неприятным. Оскорбительным.
Как альфа S-класса, Шэн Шаоюй воспринял это как вызов. По коже пробежали мурашки, в конечностях похолодело, вдоль позвоночника заструился ледяной озноб. Непроизвольно, почти рефлекторно, он выпустил в воздух сгусток подавляющих феромонов.
— А вы, господин Шэн?
Шэн Шаоюй сдерживал силу, концентрация феромонов была минимальной. Хуа Юн, похоже, почти не пострадал. Он сделал шаг вперёд, и на его лице не дрогнул ни один мускул, когда он спросил:
— Так поздно вернулись. Где вы были?
— О чём не следует спрашивать — не спрашивай, — лицо Шэн Шаоюя потемнело. Он терпеть не мог омег, которые пользуясь расположением, позволяли себе лишнее. Если бы перед ним был не Хуа Юн, так идеально ему подходящий, а кто-то другой, он бы давно вышвырнул его за дверь.
— Мне и правда нельзя спрашивать? — Хуа Юн слегка улыбнулся, но от этого выражение стало ещё холоднее. — Такой сильный запах омеги… его и через дверь можно учуять. Господин Шэн, вас что, пометили?
Если хочешь вывести из себя альфу S-класса, лучшего способа, чем намекнуть на чужую метку, не найти.
Альфы S-класса — прирождённые владыки феромонов, существа, стоящие на самой вершине физиологической пирамиды человечества. В условиях современной войны их подавляющее давление без преувеличения можно было бы назвать естественным биологическим оружием. Даже на настоящем поле боя, без оружия, такой альфа способен одним лишь физиологическим превосходством заставить всех альф и омег низших рангов пасть ниц.
Если концентрация феромонов достаточно высока, даже пистолет в руках противника становится бесполезным. Не потому, что тот не хочет стрелять, а потому, что не может. Под давлением могущественных феромонов низкоранговый противник часто оказывается не в состоянии даже пошевелить пальцем.
Шэн Шаоюй был именно таким альфой.
Поэтому слова о том, что его пометили, были не просто оскорблением — это было унижение.
Его лицо окончательно застыло.
— Хуа Юн, — произнёс он холодно. — Не забывай о своём месте. Мои дела — не то, во что тебе позволено вмешиваться.
Хуа Юн смотрел на него так, словно видел впервые. Взгляд был чужим, отстранённым. Он долго молчал, а потом медленно кивнул, и в глазах заблестела влага:
— Вы правы, господин Шэн. Тогда я пойду в свою комнату. Спокойной ночи. До завтра.
Шэн Шаоюй резко схватил его за руку.
В голове его мелькнула абсурдная догадка: ему показалось, что Хуа Юн, возможно, вообще не ложился. Рука, выступавшая из рукава халата, была холодной — таким бывает тело, просидевшее без движения всю ночь.
Он ждал, когда Шэн Шаоюй вернётся домой.
Сердце альфы мгновенно смягчилось.
Омег ведь нужно уговаривать.
Он уже открыл рот, собираясь сказать что-нибудь ласковое, но редкий порыв великодушия молодого господина Шэна оказался никому не нужен. Хуа Юн не дал ему ни единого шанса проявить себя. Тонкие, белые пальцы, на вид почти хрупкие, оказались неожиданно сильными: Хуа Юн разжал руку Шэн Шаоюя, державшую его за запястье.
Эта капризная, упрямая орхидея прикусила губу и, не сказав больше ни слова, вернулась в комнату.
Следующие несколько дней они жили под одной крышей, но Шэн Шаоюй ни разу его не встретил.
Завтрак, печенье, ужин — всё появлялось на столе точно вовремя. А сам Хуа Юн будто встроил в себя безошибочный датчик и каждый раз исчезал раньше, чем Шэн Шаоюй успевал его увидеть.
В квартире по-прежнему витал его изысканный, невесомый аромат белой орхидеи — казалось, он растворялся в каждом уголке, наполняя воздух собой, — но самого хозяина этого запаха было не видать. Шэн Шаоюй терпел четыре дня.
На пятый он не выдержал.
Вернувшись с работы, он остановился в прихожей и увидел, что в столовой горит только одна лампа. Просторная квартира стояла пустая, тихая, без единой человеческой тени.
Злость резко ударила в голову — он с такой яростью хлопнул дверью, что задрожали стены.
И ушёл.
Да пошло оно всё! Кому он тут показывает характер?
Не хочет видеться — и не надо. Такой ревнивый комок нервов ему, спасибо, не сдался. Кто хочет — пусть и возится. Шэн Шаоюй на это не подписывался.
Но он не успел пройти и нескольких шагов, как в кармане завибрировал телефон.
Шэн Шаоюй опустил взгляд.
Сообщение от Хуа Юна.
[Цветочная волна: Господин Шэн, спасибо вам за заботу всё это время.]
Шэн Шаоюй, полыхая гневом, шагал вперёд — но стоило прочесть первую строчку, как ноги сами остановились. Правый глаз дёрнулся. Он пролистал дальше — и увидел ещё слова, одно другого обиднее, точно иглы прямо в сердце.
[Цветочная волна: Я подумал и понял, что постоянно вас беспокоить — некрасиво. Я уже нашёл другое место, где смогу жить. Ужин на столе. Сегодня я перееду. Деньги я буду возвращать вовремя. Но если ничего срочного не случится, давайте больше не будем видеться.]
Переедет?
Куда он переедет?
Куда, мать его, он ещё собрался, кроме как сюда?
Дверь, которую только что едва не снесли с петель, через три минуты снова распахнулась.
На этот раз хозяин квартиры вернулся с лицом чернее тучи.
В гостиной горел свет. Хуа Юн, одетый в тот самый свитер с высоким воротником, нежно-светлый, который так нравился Шэн Шаоюю, стоял в прихожей. Лицо наполовину утопало в мягкой вязаной ткани. Услышав, что Шэн Шаоюй вернулся, он удивлённо обернулся.
Шэн Шаоюй перевёл взгляд с его растерянного лица на чемодан с выдвижной ручкой, который тот держал, — и стал ещё мрачнее.
— Куда собрался?
— Господин Шэн...
Хуа Юн пробормотал это тихо.
За несколько дней он, кажется, ещё похудел — обнажённое запястье выглядело совсем хрупким, пальцы, сжимающие ручку чемодана, покраснели.
Это было жалкое зрелище.
Как бродячий зверёк, которого временно пустили погреться, а потом безжалостно выставили обратно на улицу.
Хотя это он сам, ни слова не сказав, собрался сбежать из дома.
С чего всё выглядит так, будто его кто-то заставил?
— Как раз могу поблагодарить вас лично.
Он разомкнул губы — те самые, которые совсем недавно Шэн Шаоюй целовал так жадно, — и тихо, почти шёпотом, подвёл черту под их отношениями:
— Спасибо вам за заботу всё это время, господин Шэн. До свидания.
Сказав это, он потянул чемодан и, не поднимая глаз, пошёл к двери.
Шэн Шаоюй сунул руки в карманы и с равнодушным видом прислонился к косяку. Он дождался, пока Хуа Юн действительно переступит порог, и только тогда сказал:
— Захотел — пришёл, захотел — ушёл. Ты мою квартиру за что держишь? За приют для бездомных?
Хуа Юн повернул к нему лицо.
Глаза были красные-красные.
Этот ненадолго приютившийся зверёк, казалось, глубоко сожалел — о том, что не пошло сразу в приют, а по ошибке выбрало пустующую квартиру Шэн Шаоюя.
— Простите, — он опустил чемодан, голос стал глухим, совсем в нос — видно, он едва сдерживал слёзы, — но оставался спокойным и всё ещё мягким: — Тогда чего вы хотите?
И правда — чего? Чего он, собственно, хочет?
Шэн Шаоюй нахмурился, подумал и пришёл к выводу, что желает он на самом деле очень простых вещей.
Он хотел, чтобы Хуа Юн послушно оставался там, куда его поселили.
Чтобы каждый день ждал его дома.
Готовил завтрак, пёк маленькие печенья, накрывал ужин.
Шэн Шаоюй хотел, чтобы каждое утро Хуа Юн говорил ему: "Осторожнее в дороге". Чтобы днём, когда у Шэн Шаоюя выдавалась свободная минута, звонил и спрашивал, что он ел на обед. Чтобы вечером они ужинали вместе, а потом Хуа Юн вставал убирать посуду и заодно рассказывал, как прошёл его день. Спрашивал, не стоило ли, когда варился суп, добавить ещё одну ложку соли...
Ради него Шэн Шаоюй мог бы нехотя терпеть эти пошлые, скучные разговоры. И даже иногда находить в этой будничной пресности крупицы трогательного уюта.
Он хотел, чтобы Хуа Юн стал частью этого дома.
Как белая орхидея в вазе на столике.
Да, именно так — как орхидея, которая никогда не уйдёт сама, всегда стоящая на своём месте, украшая собой жизнь Шэн Шаоюя и поднимая ему настроение.
Потому что Хуа Юн был красивым.
Нежным.
И, кажется, очень любил Шэн Шаоюя. Очень от него зависел.
Одно его присутствие делало жизнь Шэн Шаоюя лучше. В те дни, когда Хуа Юн не устраивал этих маленьких бунтов, Шэн Шаоюй чувствовал себя хорошо.
Именно поэтому он не хотел его отпускать.
Хуа Юн стоял неподалёку и смотрел ему прямо в глаза. Лицо было напряжённым, кожа — бледной, с холодным блеском, и даже спокойное выражение из-за этого казалось отстранённым.
За всю жизнь Шэн Шаоюя никто не смотрел на него такими глазами.
Тем более Хуа Юн.
В груди неприятно сжалось, и вопрос, сорвавшийся с губ, прозвучал куда резче, чем хотелось бы.
— Чего я хочу? А если я захочу чего угодно — ты согласишься?
Лицо Хуа Юна, и без того напряжённое, вмиг погасло. Взгляд опустился в пол.
— Нет, — сказал он тихо. — Видеться — так уж точно не стоит.
— Почему?
Шэн Шаоюй скрестил руки на груди и холодно посмотрел на него. В голосе сразу появилась насмешка:
— Не хочешь больше играть со мной в любовь, где только целуются и не ложатся в постель?
Высокий альфа чуть приподнял уголок губ.
— Или уже нашёл альфу, который согласен поставить тебе постоянную метку?
Хуа Юн резко поднял взгляд.
Он смотрел растерянно, с такой ошеломлённой болью, будто Шэн Шаоюй ударил именно туда, где тоньше всего.
Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем он смог выдавить из себя осипшим голосом:
— Нет...
Он сказал это — и слёзы медленно наполнили его глаза.
Шэн Шаоюй оказался совершенно не готов.
Расслабленная спина тут же оторвалась от дверного косяка, молодой красивый альфа торопливо выпрямился и чуть нервно выдавил:
— Эй...
Эти красивые, хрупкие слёзы в очередной раз напомнили Шэн Шаоюю: Хуа Юн по-прежнему был самым любимым из всех омег, которые у него были до сих пор.
Стоило ему заплакать — и у Шэн Шаоюя будто перехватывало дыхание.
Эта орхидея даже плакала красиво. Её всхлипы, похожие на тихий стон, рождались где-то глубоко в носу и горле:
— Так больше... нельзя...
Он всхлипнул и сказал:
— Потому что вы мне очень нравитесь.
Нравлюсь... я?
Шэн Шаоюй смотрел на него и не находил слов.
Потому что нравится — больше нельзя встречаться?
Что за идиотская причина?
Но выражение лица Хуа Юна было таким болезненным и настоящим, что злой вопрос Шэн Шаоюя будто ударил глубже, чем он сам рассчитывал. Слёзы стояли у Хуа Юна в глазах — и казалось, вместе с ними плачет что-то внутри, молча и беззащитно.
Омега перед ним плакал беззвучно, но именно эта тишина потрясла Шэн Шаоюя сильнее, чем истерики многих бывших при расставании.
— Я не хочу больше так продолжать, — сказал Хуа Юн сквозь слёзы. — Потому что вы мне слишком сильно нравитесь. Стоит только подумать, что вы обнимали другого омегу, и во мне тут же поднимается такая ревность, что я сам себе становлюсь противен. Совсем не похож на себя...
Прозрачные слезинки падали на пол одна за другой. Влага скользнула по губам — туда, где в другое время проступали бы его сладкие ямочки улыбки, — но он с горечью прошептал:
— Я правда ужасен. Поэтому, господин Шэн, давайте на этом закончим. Больше не будем встречаться. Я буду желать вам счастья там, где не смогу вас видеть. Будьте счастливы.
Желать... счастья мне?
Хуа Юн договорил. Лицо у него было мокрым от слёз, ресницы слиплись, но он всё равно отвернулся и шагнул к двери, собираясь уйти.
Шэн Шаоюй схватил его за руку.
— На полуслове срываешься? Это куда же ты собрался?
— Я всё уже сказал, — Хуа Юн попытался вырваться, отдёрнуть запястье, сделать шаг назад.
Но Шэн Шаоюй держал крепко и отпускать не собирался.
— А я не согласился.
Сопротивление стало слабее.
Хуа Юн застыл в холле у лифта, глядя на Шэн Шаоюя с таким недоверием, словно тот сказал что-то невозможное. И снова замолчал.
С любовниками Шэн Шаоюй никогда особенно не церемонился, но сейчас впервые проявил столько терпения. Он заставил себя успокоиться и заговорил мягко:
— Снаружи прохладно. Пойдём внутрь и спокойно обсудим, хорошо?
Но эта орхидея вдруг покачала головой. Пальцы на ручке чемодана сжались крепче.
— Если вам есть что сказать, говорите здесь.
Шэн Шаоюй хотел провернуть простую уловку, но его мягко, почти без нажима, поставили на место. Никогда в жизни он ещё не чувствовал себя настолько бессильно-раздражённым. И всё же он сдержал злость и продолжил уговаривать:
— В двух словах не объяснить. Не капризничай. Пойдём домой.
Упрямая орхидея, которая твёрдо решила сбежать из дома, всё же дала себя уговорить и вернулась обратно.
Как только дверь за ними закрылась, Шэн Шаоюй вдруг почувствовал, как с плеч свалилась какая-то тяжесть. Сам не понял — почему.
Хуа Юн сидел на высоком стуле у кухонного острова, опустив голову. О чём он думал — было непонятно.
Шэн Шаоюй подошёл ближе, но тот даже не поднял глаз. Подбородок утонул в вороте свитера, маленький изящный кончик носа покраснел — выглядело это так жалко, что сердце защемило.
Шэн Шаоюй снизошёл до милости: лично налил ему горячей воды.
Хуа Юн протянул руки, взял чашку и тихо поблагодарил:
— Спасибо, господин Шэн.
Но взгляд его так и остался прикован к стакану — на Шэн Шаоюя он так и не посмотрел.
И Шэн Шаоюй вдруг поймал себя на том, что скучает по прежнему Хуа Юну — тому, который смотрел на него с улыбкой и мягко говорил: "Спасибо, господин Шэн".
Прошло ведь совсем немного времени.
А казалось — целая жизнь.
И этой маленькой орхидее самой стало немного неловко: надо же было разреветься из-за всем известной ветрености Шэн Шаоюя.
Теперь плакать снова было уже стыдно. Горячий пар, поднимавшийся из керамической чашки, затуманил взгляд, и тот перестал казаться таким холодным — снова смягчился. Шэн Шаоюю это нравилось. От этого у него даже сердце оттаивало, и он, редкий случай, проникся почти настоящей добротой, с ласковой снисходительностью подумав: в следующий раз, когда пересплю с кем-то на стороне и вернусь домой, всё-таки выкрою время на душ. А то эта орхидея узнает — и опять расстроится, расплачется.
Хуа Юн, наверное, и сам понимал, что это самое "пойдём внутрь и спокойно обсудим" было всего лишь отговоркой.
На самом деле им уже почти не о чем было говорить.
Кроме призрачной симпатии, Шэн Шаоюй ничего не мог ему дать.
Он не мог дать Хуа Юну обещание. Не мог дать метку. Даже соврать не мог: "Ради тебя я больше ни до кого не дотронусь". Потому что Шэн Шаоюй был из тех альф, которые не позволят ни одному омеге связать себя по рукам и ногам. В минуты нежности он готов был достать для тебя звезду с неба. В минуты равнодушия — даже сорная трава под ногами казалась ему ценнее.
Шэн Шаоюй был ветреным до мозга костей и жил так, словно всё вокруг — игра. В охоте за красотой его вкусы всегда оставались удивительно единообразными и, если честно, довольно посредственными. Он был распутным романтиком: вроде бы постоянен в своём типе, но безнадёжно неразборчив в количестве. Бывших у него набралось куда больше, чем на целую футбольную команду, и жил он ровно той жизнью, которую Хуа Юн ненавидел сильнее всего: с кем угодно, кто ему даже толком не нравился, — да так, что стоило закрыть глаза, и можно было лечь в постель.
Но при всей своей жёсткости на словах Шэн Шаоюй в решающие минуты оказывался очень и очень добрым, нежным — по-настоящему.
И, что важнее всего, Шэн Шаоюю, кажется, тоже уже не хотелось отпускать Хуа Юна.
Именно такого Шэн Шаоюя невозможно было бросить. Невозможно было перестать к нему тянуться.
"Кто пройдёт девяносто миль из ста — может считать, что прошёл лишь половину". Это правда жизни. И правда любви.
Человек, который живёт, не рискуя, в конце концов не получает ничего. А Хуа Юн всегда был из тех, кто умеет терпеть, выжидать и не сдавать позиции.
Он знал: он непременно победит.
http://bllate.org/book/12881/1442072
