На следующее утро, ещё не открыв глаз, Тан Цзюньхэ сквозь дрёму почувствовал, как ему в рот что-то суют. Накануне он уснул, не поужинав, и сейчас в животе было совершенно пусто. Подумав, что это мама, Тан Сяонянь, пришла его покормить, он, не открывая глаз, укусил, и тут же его личико сморщилось от кислоты, брызнули слёзы, и он, скривив губы, попытался выплюнуть кислый виноград. Зачинщик этой злой шутки [1], Ян Сюань, наблюдая за ним, хохотал до упаду.
[1] См. в конце главы.
Ян Чэнчуань уже надел костюм и повязал галстук. Перед уходом он с беспокойством заглянул в спальню детей — картина была удручающая: один ревел в три ручья, другой катался со смеху. Мужчина спешил на работу, и времени исполнять роль миротворца у него не было. Бросив на ходу пару упрёков Ян Сюаню, он крикнул:
— Ян Сюань, не обижай брата! Быстро веди его умываться и завтракать!
Ян Сюань, заливаясь смехом, ответил:
— Я… я не мог его разбудить… вот и сунул ему в рот кислый виноград, ха-ха-ха, он от кислоты сразу и проснулся, ха-ха-ха-ха…
Тан Цзюньхэ не понимал, что он сделал не так, за что мама наказала его, отправив сюда. Он молча умылся в одиночестве, кое-как поклевал завтрак и погрузился в скорбь покинутого ребёнка, отказываясь сказать Ян Сюаню хоть слово. Попытки Ян Сюаня задобрить его игрушками не увенчались успехом, и он, обидевшись, ушёл играть один.
День, полный страхов и тревог, наконец подошёл к концу. Вечером Тан Цзюньхэ, сжавшись под одеялом, молился, прося о том, чтобы, открыв утром глаза, он увидел Тан Сяонянь. Он зажмурился, пытаясь заставить себя уснуть, но не успел задремать, как ему сильно захотелось в туалет. В комнате было темным-темно и тихо. Ему стало жутко, но будить спящего рядом Ян Сюаня он не хотел. Собравшись с духом, он слез с кровати и в темноте побрёл в ванную.
Подойдя к двери, он попытался включить свет, но даже встав на цыпочки и вытянув руку, не смог дотянуться до выключателя. Дальше пришлось идти наощупь. Дрожа от холода и страха, он сделал свои дела и с облегчением вышел из ванной, но в этот момент из-за двери внезапно выскочила тёмная фигура и громко закричала: «А-а-а!». Тан Цзюньхэ от страха забыл, как бежать. Он застыл на месте и разразился оглушительным рёвом. Рядом стоящий Ян Сюань чуть не падал от смеха.
Рёв Тан Цзюньхэ был мощным и грозным, словно предвестие бури, и разбудил спавшего Ян Чэнчуаня. Услышав шум, тот встал, вышел из комнаты и включил свет — картина была точь-в-точь как утром: один плачет, другой смеётся. Ян Чэнчуань подошёл и строго отчитал Ян Сюаня, но тот и не думал бояться: пока отец кричал на него, он украдкой строил Тан Цзюньхэ рожи. Отругав Ян Сюаня, Ян Чэнчуань отвёл обоих обратно в постель, кое-как успокоил Тан Цзюньхэ и, выключив свет, ушёл к себе. Едва он скрылся за дверью, как Ян Сюань приподнялся на локте и в темноте, глядя на Тан Цзюньхэ, прошептал:
— Ночью… в эту комнату приходят привидения…
Тан Цзюньхэ вжал голову в плечи и всхлипнул:
— В-врёшь…
— Не вру, — Ян Сюань говорил так таинственно, что всё казалось правдой. — Они входят через то окно. Их не видно, они огромные. Чтобы войти, им даже не нужно открывать окно, и они не издают ни звука…
— Я н-не боюсь, — пролепетал Тан Цзюньхэ, от страха зарываясь в одеяло с головой.
Коварный план Ян Сюаня удался. С важным видом, как взрослый, он похлопал Тан Цзюньхэ через одеяло и принялся утешать:
— Не бойся, не бойся, я с ними подружился… Поглажу по шёрстке, и не страшно…
Но не успев сказать и пары фраз, он откинул голову на подушку и заснул. Тан Цзюньхэ же от страха уснул только под утро. Засыпая, он в полусознательном состоянии думал о том, что здесь слишком страшно, и этот мальчик тоже слишком страшный. Он должен придумать, как отсюда сбежать. Раз Тан Сяонянь его бросила, он сам убежит и найдёт её.
На следующий день, пообедав, он лёг в кровать и, прикрыв глаза, притворился спящим. Дождавшись, когда Ян Чэнчуань наконец уйдёт на работу, а Ян Сюань пойдёт вздремнуть после обеда, он на цыпочках слез с кровати, подошёл к двери, открыл замок и тайком выскользнул на улицу.
Он боялся, что его догонят, поэтому, спустившись по лестнице, пустился бежать без оглядки. Преодолев изрядное расстояние, он остановился и пошёл вдоль дороги, задыхаясь и пытаясь вспомнить путь, по которому его привезли позавчера, но в итоге окончательно заблудился.
Ян Сюань проснулся после дневного сна полный сил и снова захотел напугать Тан Цзюньхэ. Но, к своему удивлению, обыскав весь дом и даже заглянув под кровать, он его так и не нашёл. Улёгшись на пол, он пошевелил извилинами, и его охватило дурное предчувствие: «Плохо дело. Маленький плакса сбежал!»
Ян Сюань был настоящим сорванцом, но, несмотря на юный возраст, уже обладал чувством ответственности. Раз уж отец поручил ему присматривать за младшим братом, он не должен был его потерять. Вскочив с пола, он в панике скатился по лестнице и вылетел на улицу. Оглядевшись по сторонам, он подбежал к нескольким старушкам, сидевшим в тени на углу дома, и, жестикулируя, спросил, не видели ли они маленького белокожего мальчика ростом ему по подбородок.
— Был один, — ответила одна из старушек, указывая направление. — Туда побежал. Ох и быстро же бежал, ножки у него работали, будто заводные…
Не дослушав, Ян Сюань бросил: «Спасибо, бабушка!» и помчался, как ветер, в указанном направлении.
Тан Цзюньхэ всё шёл и шёл. Ему казалось, что он попал в огромный лабиринт, из которого невозможно выбраться: куда бы он ни шёл, он словно ходил по кругу. Мальчик не мог ни найти маму, ни вспомнить дорогу домой. Он шёл, тяжело дыша и обливаясь по́том, но каждые несколько минут снова оказывался перед входом в торговый центр, где стояли два громадных, подпирающих небо трансформера и грозно смотрели на него.
Глядя на снующих туда-сюда взрослых, Тан Цзюньхэ вспомнил истории о похитителях детей, которые ему рассказывала мама, и у него от страха на глаза навернулись слёзы. Он сдерживал их, не давая себе расплакаться, и тихо подбадривал себя: «Я обязательно найду маму, обязательно найду…»
Он шёл, пока не стемнело. Ноги его уже не слушались. Увидев, как постепенно темнеет небо, Тан Цзюньхэ в отчаянии сел на обочину и наконец разрыдался, без конца утирая слёзы маленькими ручками. Несколько раз добрые прохожие останавливались и спрашивали, не потерялся ли он, но он лишь мотал головой и ничего не отвечал. Мама учила его: если потеряешься, ни в коем случае не разговаривай с незнакомцами, просто жди на месте, и мама сама тебя найдёт.
Но где же мама?.. Чем больше Тан Цзюньхэ думал об этом, тем горше ему становилось. Он уже представлял своё будущее: как он будет просить милостыню на обочине, став маленьким грязным попрошайкой…
Ян Сюань, весь в поту, обежал почти весь центр города Т, но так и не нашёл своего новоявленного брата. Когда начало темнеть, он тоже вспомнил мамины истории о похитителях детей и от страха был готов расплакаться сам. «Если брат и вправду потерялся, это будет только моя вина, — с раскаянием думал Ян Сюань. — Это я его напугал и заставил сбежать. Что же теперь делать?..» Он в панике метался по улицам, пытаясь вспомнить имя Тан Цзюньхэ, но эти три иероглифа ускользали от него, и потому он просто кричал: «Братик! Братик!»
Маленький Тан Цзюньхэ, уставший и голодный, сидел в отчаянии на обочине, думая, что больше никогда не увидит маму. Он молча лил слёзы, как вдруг издалека донеслось: «Братик! Братик!» Хотя он ещё не совсем запомнил голос Ян Сюаня, он тут же узнал того вредного мальчика, который пугал его последние два дня. В этот миг он совершенно забыл обо всех его проделках. Вскочив на ноги, он закричал сквозь слёзы:
— Я здесь! Я здесь! Брат!
У Ян Сюаня уже не было сил, но, услышав голос Тан Цзюньхэ, он словно обрёл второе дыхание. Подбежав к нему, он воскликнул, одновременно удивлённый и обрадованный:
— Наконец-то я тебя нашёл!
Тан Цзюньхэ разрыдался в три ручья — его захлестнула обида. Грязными руками он размазал слёзы по лицу, превратившись в маленького чумазого котёнка. Ян Сюань, чувствуя вину, наклонился и стал вытирать его лицо:
— Не плачь, не плачь… Прости меня, братик…
Тан Цзюньхэ молчал, задыхаясь от слёз. Ян Сюань взял его за руку и повёл домой. Всю дорогу Тан Цзюньхэ не переставал плакать.
Вернувшись домой, Ян Сюань испугался, что вечером тот пожалуется отцу. С важным видом взрослого он принялся его утешать и даже принёс чистое белое полотенце, чтобы вытереть его слёзы. Но Тан Цзюньхэ всё плакал и плакал, не в силах остановиться.
— Ну не плачь, — растерянно сказал Ян Сюань. — Мы уже дома, чего ты плачешь?
Тан Цзюньхэ, всхлипывая, ответил:
— Я есть хочу. Я весь день бегал, я так проголодался.
— Тогда я приготовлю тебе поесть, только не плачь, — сказал Ян Сюань.
Ян Сюаню было всего шесть лет, он умел готовить только яичницу на маленькой сковородке, которую ему купила мама. Он достал из холодильника оставшиеся пять яиц и поджарил их все. Одно яйцо — одна тарелочка. Некоторые не дожарились, другие подгорели, но он сдвинул их все к Тан Цзюньхэ. При виде еды тот наконец перестал плакать. Он вытер слёзы, шмыгнул носом и принялся за яичницу, которую приготовил для него Ян Сюань. Но, съев три с половиной яйца, снова заплакал. У Ян Сюаня уже голова шла кругом.
— Ну почему ты опять плачешь? — спросил он.
— Слишком много, я больше не могу, — всхлипывая, ответил Тан Цзюньхэ.
Ян Сюань уставился на него:
— Не можешь — не ешь!
— Но нельзя же выбрасывать еду, — плакал Тан Цзюньхэ.
Ян Сюань рывком придвинул к себе его тарелочки.
— Тогда я съем! Я тоже умираю с голоду.
С этими словами он в два счёта умял оставшиеся полтора яйца. Он уплетал их за обе щёки, словно вихрь, сметающий всё на своём пути. Тан Цзюньхэ смотрел на него, разинув рот, и на мгновение даже забыл, как плакать. Он улыбнулся сквозь слёзы и сказал:
— Как же ты быстро ешь.
Ян Сюань, моргая своими большими и честными глазами, посмотрел на него и спросил:
— Я тебя нашёл, привёл домой, приготовил тебе еду, а теперь ещё и доедаю за тобой, что ты не смог. Я хороший?
Тан Цзюньхэ серьёзно задумался и ответил:
— Сейчас — да.
Ян Сюань вспылил и, стукнув по столу, закричал:
— Только сейчас?!
Его крик напугал Тан Цзюньхэ. Тот отвёл взгляд и пробормотал:
— Ты меня всё время пугаешь, это плохо.
Ян Сюань взмахнул своей маленькой ручкой:
— Я больше никогда не буду тебя пугать!
Тан Цзюньхэ робко посмотрел на него с явным недоверием. Его глаза, два круглых чёрных агата, отчётливо отражали Ян Сюаня.
— Правда, — неуверенно добавил Ян Сюань. — Только… не говори папе, что я сегодня тебя потерял, ладно?
Тан Цзюньхэ посмотрел на него и своим детским, молочным голоском начал торговаться:
— Если больше не будешь меня пугать, не скажу.
— Точно больше не буду! — торжественно поклялся Ян Сюань. Затем ущипнул Тан Цзюньхэ за щёку и спросил: — Как тебя, кстати, зовут? Я пока тебя искал, хотел позвать по имени, но так и не смог вспомнить.
Тан Цзюньхэ послушно назвал своё имя. Ян Сюань повторил его несколько раз и сказал:
— Какое трудное имя. Ладно, буду и дальше звать тебя братиком.
После этого случая Тан Цзюньхэ привязался к Ян Сюаню. Он был в чужом городе, где никого и ничего не знал. История с побегом оставила в его душе глубокий след, поэтому теперь он не отходил от Ян Сюаня ни на шаг.
Хотя разница в возрасте у них была всего год, Ян Сюань казался значительно старше. Тан Цзюньхэ развивался медленнее сверстников, был застенчив и неразговорчив. Ян Сюань же был настоящим королём детей, уже в столь юном возрасте завоевавшим авторитет среди всей местной детворы. Ростом он был выше своих ровесников, а когда бежал, меряя землю длинными стройными ногами, то исчезал из виду быстро, словно дым.
Первое время, когда Тан Цзюньхэ выходил с ним гулять, он то и дело начинал в панике искать старшего брата. Позже он понял, что Ян Сюань, набегавшись, всегда возвращается за ним, и стал послушно ждать его на месте.
У Тан Цзюньхэ были мягкие волосы и белое пухлое личико. Ян Сюань постоянно трогал его своими грязными руками, и к концу дня его собственное лицо оставалось чистым, а Тан Цзюньхэ превращался в грязнулю.
После того как Ян Чэнчуань несколько раз его отругал, Ян Сюань стал каждый раз, приводя Тан Цзюньхэ домой, вытирать ему лицо полотенцем. В глазах Ян Сюаня Тан Цзюньхэ был не лучшим другом и не братом, а его маленькой игрушкой.
Прошло полмесяца. Тан Цзюньхэ по-прежнему относился к Ян Чэнчуаню с опаской и так и не назвал его папой, зато к Ян Сюаню прикипел всей душой и постоянно звал его братом.
В день отъезда Ян Сюань стоял внизу и провожал его. Он смотрел, как Ян Чэнчуань усаживает Тан Цзюньхэ в машину, и, как подобает взрослому, сказал: «Пока, братик».
— Ладно, иди домой, — сказал Ян Чэнчуань Ян Сюаню, прежде чем сесть в машину. — Закрой за собой дверь. Отвезу братика к нему домой, вернусь позже.
— Угу, — понуро ответил Ян Сюань, не желая с ними расставаться. Но вдруг он что-то вспомнил, оживился, и его глаза загорелись: — Пап, подожди, я сбегаю кое-что возьму!
Ян Чэнчуань сел в машину, пристегнул ремень, а Ян Сюаня всё не было. Видя, что уже темнеет, он завёл мотор и медленно отъехал от ворот жилого комплекса. Тан Цзюньхэ обернулся и посмотрел назад. Он всё ждал Ян Сюаня, уверенный, что тот сейчас выбежит, но попросить Ян Чэнчуаня остановить машину не решался — для него Ян Чэнчуань по-прежнему был чужим человеком.
Машина отъехала метров на двести, когда Тан Цзюньхэ увидел, как Ян Сюань выбежал из ворот и со всех ног помчался в их сторону.
— Брат! — крикнул Тан Цзюньхэ.
Ян Чэнчуань, сидевший за рулём, на мгновение замер — его младший сын ещё ни разу не говорил так громко в его присутствии. Он повернул голову.
— Что случилось, Цзюньхэ?
— Брат бежит за нами! — Тан Цзюньхэ встал коленями на заднее сиденье и, взволнованно колотя по стеклу, закричал Ян Чэнчуаню: — Дядя, остановите машину!
Обращение «дядя» вызвало у Ян Чуаньчэна противоречивые чувства. Он нажал на тормоз, остановил машину, вышел и крикнул бегущему Ян Сюаню:
— Потише, потише, не упади!
Ян Сюань подбежал, тяжело дыша. В каждой руке он держал по трансформеру и, задыхаясь, проговорил:
— Это… это братику, пусть заберёт домой поиграть…
Тан Цзюньхэ, сидевший в машине, пытался открыть дверь, но так и не смог её одолеть и от досады весь вспотел. Ян Чэнчуань подошёл и помог ему. Ян Сюань, с раскрасневшимся от бега лицом, вложил в руки Цзюньхэ обоих трансформеров и с царской щедростью сказал:
— Ты же любишь с ними играть. Дарю их тебе.
Тан Цзюньхэ обнял двух внушительного вида трансформеров. Он хотел их взять, но не решался и не очень искренне попытался отказаться:
— Мама говорила, что нельзя просто так брать чужие вещи…
— Твой брат говорит брать, значит, бери! — заявил Ян Сюань, всем своим видом излучая великодушие.
Так Тан Цзюньхэ, обнимая два недешёвых трансформера, вернулся из процветающего центра города с его лесом небоскрёбов в унылый пригород, где повсюду шёл снос старых зданий, и снова оказался со своей матерью, Тан Сяонянь.
После возвращения домой Тан Цзюньхэ постоянно теребил её, снова и снова спрашивая, когда он увидит брата, когда можно будет позвать его в гости. Первые несколько раз Тан Сяонянь отделывалась ничего не значащими фразами, но вопросы повторялись, и она стала раздражаться. Всякий раз отмалчивалась вместо ответа, а иногда тайком утирала слёзы.
В невинных детских рассказах Тан Цзюньхэ дом Ян Чэнчуаня представлялся ей великолепным дворцом, а Ян Сюань — маленьким принцем, живущим в роскоши и неге. Два трансформера, подаренные Ян Сюанем, теперь молча стояли на облупившейся телевизионной тумбочке, свысока взирая на ветхие вещи и убогую обстановку в комнате.
Тан Сяонянь работала продавцом одежды в торговом центре и видела детский отдел, где игрушки стоили баснословных денег. Каждый раз она, опустив глаза, торопливо проходила мимо, не смея задержаться ни на секунду. Трансформеры, которые принёс сын, были больше и качественнее магазинных и, без сомнения, стоили ещё дороже. А сын Ян Чэнчуаня запросто подарил сразу два. От этого Тан Сяонянь ещё острее чувствовала, какой унизительной и жалкой была её жизнь.
Когда Тан Сяонянь была беременна, она в спешке нашла жильё в старом районе соседнего с Жуньчэном города. Здесь не было ничего хорошего, кроме дешёвой аренды: повсюду стояли серые, унылые, плотно прижавшиеся друг к другу домишки, зимой было сухо и холодно, летом — сыро. Только в середине дня можно было увидеть драгоценные лучи яркого солнечного света.
Но два года назад указом сверху этот старый район сделали частью Жуньчэна. Цены на недвижимость взлетели быстрее ракеты, а вместе с ними, разумеется, и арендная плата. Это заставило Тан Сяонянь экономить на всём: даже туалетную бумагу она покупала, подолгу стоя у полки в супермаркете и сравнивая цены.
У Тан Сяонянь был шанс вырваться из нищеты. Когда Ян Чэнчуань нашёл её здесь, первым делом он спросил: «Как ты тут оказалась? Разве это место для людей? Давай я найду тебе жильё получше, нечего здесь мучиться». Тогда Тан Сяонянь, полная гордости, смерила его презрительным взглядом и бросила: «Откуда пришёл, туда и катись. Кому нужны твои паршивые деньги?» Так она заставила его проглотить все остальные слова, что он хотел сказать.
Однажды вечером Тан Сяонянь приготовила свиные рёбрышки в кисло-сладком соусе. Тан Цзюньхэ, облизывая пальцы, сказал:
— Мама, давай в следующий раз позовём Ян Сюаня-гэгэ попробовать.
При этих словах к горлу Тан Сяонянь подступил комок горечи. Она отложила палочки, схватила сына за руку и спросила:
— Скажи маме, у брата большой дом?
Тан Цзюньхэ, размахивая своими белыми, как молодые кабачки, ручками, затараторил:
— Очень большой!
— А одежда у него красивая? — спросила она.
Тан Цзюньхэ серьёзно кивнул:
— Красивая. И сам братик красивый.
Тан Сяонянь вдруг заплакала. Слёзы градом катились по её щекам. Она отвернулась, вытерла их и сказала:
— Всё это должно было быть твоим, ты понимаешь?
Тан Цзюньхэ, конечно, не понимал, но, растерянно глядя на мать, робко кивнул. С тех пор Тан Цзюньхэ больше никогда не упоминал Ян Сюаня в присутствии матери. Он понял одно: стоит ему заговорить о брате, как мама начинает плакать, а он не хотел её огорчать.
Хотя и молча, он всё равно часто вспоминал Ян Сюаня. Из-за истории с его матерью детям на улице намекнули, чтобы они не играли с Тан Цзюньхэ. У него не было друзей, и, кроме матери, никто никогда не относился к нему хорошо. Та малая толика добра, что он получил от Ян Сюаня, стала единственным светлым пятном в его детстве, на фоне которого все остальные дни казались серыми и безрадостными.
[1] Зачинщик дурного дела, тот, кто положил начало плохой практике или подал дурной пример. Дословно «тот, кто первым начал делать погребальные куклы». Во времена династии Шан существовал жестокий обычай — погребение живых людей (слуг, наложниц, воинов) вместе с их умершим господином, чтобы они могли служить ему в загробном мире. Позже, в эпоху династии Чжоу, этот варварский обычай стал постепенно уходить в прошлое. Вместо живых людей в могилы начали класть человекоподобные фигурки. Самый известный пример — терракотовая армия императора Цинь Шихуанди. На первый взгляд, это был огромный шаг вперёд в развитии гуманизма. Однако Конфуций резко осуждал даже эту практику. Согласно трактату «Мэнцзы», Конфуций сказал: «У того, кто первым начал делать погребальных кукол, не останется потомства!» Куклы были слишком похожи на людей. Конфуций считал, что использование человекоподобных кукол всё ещё сохраняет саму идею того, что человеческая жизнь может быть принесена в жертву. Он видел в этом опасный прецедент: возможность хоронить кукол, похожих на людей, оставляет вероятность погребения живых людей. Конфуций видел в этом лицемерие, бесчеловечное по своей сути. Он считал, что подавший такую плохую идею заслуживает самого страшного проклятия — остаться без потомков.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://bllate.org/book/12808/1130051
