В последние дни между мной и Гэ возникла некая отчужденность. Мне всегда казалось, что он первым отдалился от меня, поэтому я старался реже попадаться ему на глаза. По вечерам я ждал пока он заснет, собирал свой рюкзак и ложился спать в его постель, а утром, пока он еще спал, хватал сумку и убегал. Учитель даже похвалил меня за то, что я посещал все утренние занятия по самоподготовке в течение этих дней.
Чтобы не думать постоянно о Гэ, я перестал отвлекаться на уроках. Все равно заняться было нечем, так что можно и послушать, что там говорит учитель.
Закончив разбирать экзаменационные варианты, Тыква Лю написал на доске задание со звездочкой и попросил Мелкого Очкарика выйти к доске. Мелкий Очкарик почти всегда находился в топ-50 лучших учеников в нашей параллели. Наша школа была одной из ведущих в провинции, и 200 лучших учеников могли быть отобраны для зачисления на бакалавриат (я же был на тысяча каком-то месте).
Очкарик на половине решения застрял, и я как бы невзначай подсказал ему. Он хлопнул себя по лбу и продолжил писать, но, не написав и двух строк, снова остановился, и я снова дал ему подсказку. Все-таки я несколько дней подряд простоял с ним у задней доски из-за своей ноющей задницы, и между нами возникла своего рода дружба между выдающимся отличником и посредственностью, поэтому мне не хотелось, чтобы он выглядел дураком.
Учитель, одноклассники и соседка по парте спереди почему-то оглянулись на меня, будто стали свидетелями паранормального явления. Гэ до этого уже объяснял мне эту задачу, и я думал, что все умеют ее решать, просто никто не сказал об этом Очкарику. Конечно, уровень моего Гэ нельзя сравнивать с этими простыми смертными.
Классуха была особенно впечатлена. Услышав об этом от учителя математики, она снова вызвала меня в свой кабинет и похвалила. Она позвонила Гэ, рассказала о моих успехах и попросила его проследить за мной до конца семестра. А еще она сообщила ему дату следующего родительского собрания.
Классуха слишком хорошо меня знала. Я каждый раз любой ценой старался отмазаться от родительского собрания, ссылаясь на то, что родителям до меня нет дела, или что мой Гэ слишком занят. Я не слушал на уроках, получал плохие оценки, хулиганил, прогуливал занятия, дрался, курил в туалете и тому подобное. Гэ привык быть прилежным учеником, и я не хотел, чтобы уважаемый директор компании сидел за моей партой и публично подвергался критике.
Я услышал, как Гэ ответил в трубке: "Хорошо".
Ну и ладно, он сам напросился на этот позор.
Во время вечерней самоподготовки я взял лист с заданиями и похлопал по плечу соседку по парте:
— Эй, объясни мне вот это.
Цзян Сюэ удивленно развернулась и показала мне, как решить задачу. Когда объясняет красивая девушка, сразу все становится понятно. Нашего учителя математики, этого лысого, сочащегося жиром толстяка, которого я прозвал Тыква Лю, мне всегда было лень слушать.
Мне было скучно, вертя в пальцах ручку, я пролистал все задания по естествознанию. Вопросы, которые знал, я пропускал и погрузился в размышления над остальными. Задания по китайскому и английскому я просто выбросил.
В ту же секунду, как прозвенел звонок, я схватил мяч и выскочил из класса. Жестом я подозвал братанов, и мы пошли на баскетбольную площадку.
Один из моих друзей обнял меня за плечи и спросил, почему я в последнее время не тороплюсь домой поужинать.
Потому что Гэ больше не ужинал со мной по вечерам. После работы он сразу же шел в свой кабинет, просматривал контракты, анализировал проекты или отвечал на телефонные звонки. За весь день мы могли не перекинуться и парой слов. И хотя мы виделись ежедневно, я все равно немного скучал по нему.
Но он не моя девушка, и я не мог просто насильно поцеловать его и спросить, в чем дело. В отношениях между братьями тоже есть свои недостатки: было трудно понять, вместе мы или уже расстались, а может мы вообще и не встречались. В конце концов, Гэ никогда не давал мне прямого ответа. Как только мы вернулись к обычным братским отношениям, вероятно, это и можно было считать расставанием.
Невольно мы стали похожи на пару в состоянии холодной войны, и я мог лишь беспомощно молчать, столкнувшись с этой запутанной любовной интригой.
Я спросил у парней, с которыми мы играли в баскетбол, есть ли в их семьях младшие дети. Те, кто был единственным ребенком, промолчали, но один парень, в семье которого родился еще один ребенок, сказал, что хочет убить своего младшего брата. При этом он жестикулировал руками так, будто хотел придушить его.
Я глубоко вздохнул и спросил, почему.
Мой приятель был полон праведного негодования:
— А какой вообще с него толк? Каждый день устраивает неприятности, а потом просит подтереть ему задницу, иначе просто начинает плакать. При этом его голос хуже, чем у визжащей курицы. Мой отец утверждает, что я издеваюсь над ним. Разве это справедливо? Вторых детей Бог посылает чтобы мучить старших.
Спустя какое-то время они спросили меня, почему у меня дрожат руки. Я этого не чувствовал, и мое лицо не выражало никаких эмоций, но я был не в лучшей форме и залажал несколько хороших бросков.
Я не помнил, как вернулся домой. Домработница оставила на столе приготовленный ужин и уже ушла. На втором этаже свет горел только в коридоре, а Гэ курил на балконе в спальне.
Сквозь сигаретный дым просачивался свет, падая на его прохладную, бледную кожу. Клубы дыма вырывались из его губ, а в зрачках отражались разноцветные блики.
Я издалека любовался своей суровой девушкой, словно сквозь витрину с вожделением смотрел на дорогие бриллианты на прилавке.
Я тихонько подошел к нему и внезапно, как хищник на охоте, обнял его сзади за шею. Сигаретный пепел упал на тыльную сторону моей ладони, оставив красный след, но я не стал уворачиваться.
Он смахнул пепел с моей руки, а я схватил его расслабленный галстук и потянул назад, подставляя его холодную, белоснежную шею своим губам и принявшись посасывать его подбородок и плечо под рубашкой. Его белая рубашка стала влажной от моей слюны, и сквозь ткань проявились засосы, которые я оставил на его коже.
Я укусил его за мочку уха и шепотом пригрозил:
— Гэ, вчера был десятый день как ты не обнимал меня перед сном. Еще один такой день, и я затрахаю тебя до смерти.
Гэ усмехнулся, поднял руку и прижал меня к железным перилам балкона. Схватив меня за подбородок, он склонился ко мне.
Его губы были всего в нескольких сантиметрах от моих, но он все никак не сокращал расстояние, поэтому я взял инициативу в свои руки и обнял его для поцелуя.
Он намеренно снова немного отстранился, обнажил свои острые белые клыки и тихонько усмехнулся:
— Даже если ты не позволишь мне трахать тебя, я все равно буду заботиться о тебе до конца своих дней.
http://bllate.org/book/12794/1129341
Готово:
