Севьен Аксо сидел под деревом, тихо листая книгу.
Вокруг него расстилался типичный тропический пейзаж: кокосовые пальмы, покачивающиеся на морском ветру, ослепительно белый в лучах солнца песчаный пляж и бескрайняя голубая береговая линия. "Лазурная леди" покачивалась на волнах, пришвартованная недалеко от берега.
Когда они с Элис заключали сделку насчет Мориса, он никак не мог представить себе, что однажды окажется в такой ситуации. Сейчас он находился на безымянном острове в Карибском море, а этот моряк по имени Илиан — или, скорее, его невеста… нет, будем называть его Илиан — копошился на мелководье. Насколько понял Севьен, тот, скорее всего, ловил рыбу, хотя он был единственным, кому здесь нужна была такая пища.
Все началось с того, что, открыв глаза, Севьен обнаружил себя не в окутанном туманом городе, а в бескрайнем море. Моряк лениво держал руку на штурвале и, когда мужчина поднял голову (а спина его заныла от долгого лежания на палубе), приветливо улыбнулся ему, словно все было в порядке вещей.
В тот момент Севьен сидел на палубе, его мысли были затуманены, и ему понадобилось около пятнадцати-двадцати минут, чтобы разобраться в воспоминаниях Мориса, в том числе и в его твердом решении бросить все в родном городе, отправившись в Нью-Йорк, в крушении корабля, потопленного гигантскими щупальцами, и, конечно же, в том, как этот моряк прижал Мориса к палубе и поцеловал.
Но даже не это было самым шокирующим. Честно говоря, после знакомства с Элис Севьен был уже морально готов к тому, что какой-нибудь огромный белый монстр будет облизывать его. Самым поразительным было то, как этот моряк с прекрасной медово-бронзовой кожей непринужденно преобразился прямо у него на глазах, приняв облик его невесты.
— Я делаю это не для того, чтобы причинить тебе вред. Я уже объяснял это Морису, — сказал Илиан, когда Севьен вспомнил все это. Его голос звучал на удивление искренне. — Если бы я ничем не отличался от Элис в своих поступках, я бы уже давно что-нибудь с тобой сделал, верно? Честно говоря, я ем гораздо… изящнее, чем она. Иногда мне достаточно просто сновидения.
— Тогда почему ты все еще со мной? Если тебе просто нужна еда, тебе не обязательно быть моей… невестой, разве нет? — спросил Севьен. — Чего еще ты хочешь?
Задавая этот вопрос, Севьен вспомнил то, что этот человек говорил Морису. Он упрекал его за то, что тот всегда принимал решения за Севьена, и его напористые слова звучали весомо и искренне, словно ему было не все равно, и это сбивало Севьена с толку.
Илиан задумался, а затем усмехнулся.
— По вашему человеческому летоисчислению, в VIII веке до нашей эры я путешествовал по восточному побережью Эгейского моря с одним слепым музыкантом, распевая истории о древнегреческих героях. Это было прекрасное время.
— Хочешь сказать, это твой образ жизни? — спросил Севьен.
— Да, — ответил Илиан. — И как и тот слепой поэт, ты тоже мне очень интересен.
Интересен. От этого слова у Севьена защемило в сердце: так люди оценивают игры, или так говорят о любимых питомцах. Когда встречаешься с человеком, который тебе дорог, и с которым хочется провести жизнь, такие слова кажутся неподходящими. Конечно, Севьен понимал, что ждать любви от белого монстра невозможно, но в этот момент он почувствовал себя очень одиноким.
Это одиночество преследовало его на протяжении большей части его жизни. Он чувствовал себя одиноким, когда изо всех сил пытался поступить в лучший университет, будучи сыном привратника; он чувствовал себя одиноким, когда от него отвернулись коллеги, когда его оклеветали те, кому он помогал, и когда он потерял работу. В самый отчаянный момент его одиночества родился Морис, но и он не мог стать его спутником, а лишь приносил чувство вины и боль... Элизабет была словно луч солнца в его жизни, немного рассеяв мрак одиночества, но теперь он снова окутал его.
— И что? — спросил он. — Зачем ты поцеловал меня... поцеловал Мориса?
— Потому что я хотел, чтобы ты чувствовал себя в безопасности, — ответил моряк.
Это был их последний разговор на эту тему. После этого Севьен с трудом убедил себя больше не зацикливаться на вопросе, на который невозможно получить ответ, иначе это могло лишь усугубить его тревогу.
Они принадлежали к разным видам, и их взгляды на вещи наверняка кардинально отличались. К тому же, чего он еще мог желать? Все обстоит именно так: он уже ступил на темный путь без возврата, и на этой дороге он был одиноким путником, рядом с ним был только Илиан. Как смешно, что перед тем, как он вот-вот низвергнется в ад, его сопровождает некий непостижимый демон.
В некотором смысле Севьен пошел на компромисс, как делал это раньше тысячу раз. Затем он обратился к Илиану с просьбой отвезти его обратно в Лондон, но тот отказался.
— Почему бы тебе не отложить свои дела на время? — с улыбкой спросил моряк, который, по всей видимости, искренне любил море. — В любом случае, ты сейчас безработный, верно? Почему бы тебе не позволить мне увезти тебя в теплые воды со множеством необитаемых островов, где ты сможешь отдохнуть какое-то время? И тебе не нужно беспокоиться о том, что Морис снова появится, потому что здесь, кроме меня, никого не будет. Он не сможет убить меня и не сможет навредить другим. Разве это не лучший исход?
Если бы Севьен не был сейчас таким грустным, таким измотанным и таким неуверенным в своем будущем, он, возможно, отказался бы от этого абсурдного предложения. Но в итоге что-то внутри него заставило его согласиться, потому что он действительно устал, хотел отдохнуть, хотел забыть о крови, пролитой в глубинах тумана его города, и о стенаниях душ тех, кто погиб страшной смертью.
И вот Илиан отвез его на "Лазурной леди" куда-то в Северную Атлантику. Как он позже выяснил, это был необитаемый остров в Карибском море. Севьен подозревал, что Илиан так хорошо знает эти воды, потому что был пиратом в этих морях столетие назад, но предпочел оставить этот вопрос при себе.
(Он не был уверен, что смог бы удержаться и не задать этот вопрос, если бы перед ним было лицо Элизабет)
Самым странным во всем этом было то, что, если бы Илиан захотел, он действительно мог бы обеспечить своему единственному пассажиру-человеку в целом комфортную среду обитания: температура в гнезде под палубой, опутанном щупальцами, была приятной, и, что самое главное, в глубине этого густого переплетения щупалец было спрятано неизвестно сколько разных предметов. Севьен своими глазами видел, как Илиан велел щупальцам вытащить из их глубины большой сундук, в котором лежали чистые одеяла, подсвечники и несколько книг. И ужас заключался в том, что Севьен обнаружил, как похожи вкусы Илиана в книгах на его собственные.
В итоге, корабль пришвартовался возле необитаемого острова.
(Если бы Севьен хоть немного разбирался в навигации, он бы заметил, что парусник достиг Карибского моря с невероятной скоростью, намного превосходящей многомачтовые суда такого класса и даже самые быстрые пароходы этой эпохи. Но Севьен этого не знал, поэтому Илиан решил сохранить это в тайне.)
Остров был большим, в центре рос густой лес, в котором водились кролики и олени, и почти не было хищников. Так они непонятным образом и поселились здесь. Севьен наблюдал, как Илиан с невероятной ловкостью соорудил из широких листьев и веток шалаш, защищающий от дождя и ветра, и застелил дно укрытия мягкими растениями.
Этот монстр, которому не нужен был ни сон, ни твердая пища, явно не нуждался в этом шалаше, так что это было сделано для Севьена. Севьен не знал, как обратиться к нему, стоит ли поблагодарить его? Или сказать, что на самом деле считает всю эту идею "отдохнуть некоторое время в безлюдном месте, прежде чем вернуться" абсурдной?
Но как бы то ни было, он поселился там. Этот замкнутый остров дал ему обманчивое чувство безопасности, словно он заточил себя и своих внутренних демонов в этой одинокой тюрьме, чтобы они больше никому не причинили вреда.
Так и проходили эти комфортные и странные дни. Морис больше не появлялся, и жизнь была именно такой спокойной, как и обещал Илиан.
Хотя этому чудовищу и не нужно было питаться, как людям, он, похоже, хорошо знал, как охотиться и ловить рыбу. Когда Севьен оставался в шалаше, читал под деревом или бродил по пляжу, фигура Илиана живой тенью металась между пляжем и лесом: он приносил съедобные ягоды, иногда одного или двух диких кроликов в качестве добычи, и в то же время хорошо умел ловить рыбу на мелководье, используя заточенные ветки деревьев. Кроме того, он превосходно готовил еду в простых условиях, и Севьен не мог представить, что нужно пережить человеку (или любому другому существу), чтобы достичь такого мастерства.
Однако он все же сдерживал свое любопытство.
Теперь Севьен, сидя под деревом, перевернул последнюю страницу романа, который читал, и с легкой грустью от того, что история закончилась, осторожно отложил книгу в сторону.
Он увидел мелькающий на дальнем конце пляжа силуэт Илиана, наверное, тот ловил рыбу в воде или что-то в этом роде. Что-то внутри него побудило его подойти и поговорить с ним, ведь люди нуждаются в общении. Они как стадные животные, и только в компании себе подобных могут жить счастливо. Как говорилось ранее, он постоянно чувствовал себя одиноким, хотя даже сам не осознавал этого.
В конце концов, Севьен решил отбросить все мысли о чудовищах и обмане и направился к Илиану. Сейчас он был одет только в рубашку и штаны, ноги были босыми, и этот наряд выглядел вполне уместно на тропическом необитаемом острове. А загорелый моряк стоял с обнаженным торсом по колено в воде, держа в руке простое копье, вырезанное из ветки дерева, и сосредоточенно наблюдал за проплывавшей рыбой.
Возможно, потому, что способность к мимикрии позволяла успешно имитировать самые совершенные формы человеческого тела, Севьен вынужден был признать, что мускулы мужчины рельефно перекатывались под кожей, словно пологие горные хребты, напоминая выкопанную из земли многовековую древнегреческую статую. Его руки были напряжены, загорелая кожа была украшена множеством татуировок с изображениями парусников, якорей и свирепых глубоководных рыб.
Мужчина держал в руке самодельное копье, затаив дыхание, как настоящий охотник — а может, он и вправду был охотником, смутно подумал Севьен, только охотился он не на рыбу, и методы его охоты сильно отличались от теперешних. Внезапно рука Илиана дернулась, и он быстрым и точным движением вонзил копье в воду. Рыба с плеском взмахнула хвостом, но все же не избежала участи быть пронзенной.
Илиан крепче сжал в руке копье и медленно выпрямился, пот на его груди и плечах поблескивал на солнце. Он повернулся к Севьену и улыбнулся.
— Что ты здесь делаешь? — сказал он с улыбкой, его голос звучал все так же приятно и приветливо.
В этот момент Севьен именно из-за этой знакомой улыбки, выглядевшей точь-в-точь как у Элизабет, осознал печальный факт. Дело было в том, что он искренне любил эту женщину, и неважно, была ли она на самом деле белым монстром, благородной дамой или бороздящим океаны моряком.
Он любил ее веселый, оптимистичный нрав, странное чувство безопасности, которое она ему дарила, и некую уверенность, идущую прямо из глубины его сердца. Уверенность в том, что она никогда не покинет его и всегда поймет... То, что в целом мире не мог ему дать никто другой.
Осознав это, он ощутил, как кровь взыграла в его голове, а сердце бешено заколотилось, прямо как в то утро, когда он впервые встретил Элизабет в кабинете своего нанимателя.
Он поспешно отступил на шаг, его ноги утонули в мягком, раскаленном песке, таком же горячем, как и его сердце. Но Илиан, казалось, ничего не замечал. Неся рыбу, он с улыбкой направился к нему, его голубые глаза блестели. Что за оттенок голубого в них? Как небо, как море, как вся синева мира вместе взятая, хлынувшая потоком и ослепляющая Севьена.
Губы Севьена зашевелились, словно он хотел что-то сказать, но не смог, все слова застряли у него в горле. Илиан был уже совсем близко, он остановился перед ним, как великолепное изваяние. Мужчина был на голову выше Севьена, глядя на него, он слегка наклонил голову, и на его губах все еще играла нежная улыбка.
В этот момент Илиан заговорил, и Севьен никак не ожидал услышать от него именно эти слова:
— Можно тебя поцеловать? — мягко спросил он.
Севьен тысячу раз представлял себе, как он должен общаться с ней после того, как узнал ее истинную сущность — монстр, капитан корабля, и в то же время его невеста. Он провел большую психологическую подготовку, но, когда дошло до дела, он все же не смог вымолвить ни слова.
Севьен шевелил губами, но был неспособен выдавить из себя никакого вразумительного ответа. Он не знал, что сказать в такой ситуации. В его голове был полный бардак, сердце бешено колотилось, в последний раз он так нервничал, наверное, когда делал предложение Элизабет.
Он пробормотал:
— Я...
Илиан улыбнулся и сделал еще шаг вперед, их тела почти соприкоснулись. Севьен чувствовал исходящее от мужчины тепло: как странно, это так отличалось от его облика белого монстра.
— Не хочешь? — спокойно спросил Илиан. — Из-за моей внешности или моей сущности? Ты ведь знаешь, Илиан и Элизабет имеют одно начало и в любой ситуации они сделают одинаковый выбор. За исключением внешности, между ними нет никакой разницы.
Сказав это, он тактично замолчал, давая собеседнику время на размышления, и лишь спустя секунд двадцать, глядя на лицо Севьена — тот, казалось, избегал его взгляда, и Илиан заметил, как кончики его ушей слегка покраснели — продолжил:
— Или это из-за того, что ты не можешь влюбиться в нечеловеческое существо?
— ...Я очень сомневаюсь, что твой вид вообще способен любить, — немного помолчав, произнес Севьен.
— Не думаю, что этим вопросом стоит мучиться, — с улыбкой ответил Илиан. Он медленно положил ладонь на шею Севьена и нежно притянул его к себе. К счастью, тот не сопротивлялся. — Мы с Элис самые привередливые в еде представители нашего вида. Другим нашим сородичам часто все равно, чем питаться, их не волнует, ни как выглядят люди, ни какие эмоции они испытывают... Наши с ней особенности определяют то, что мы склонны сближаться с людьми, но, несмотря на это, мы ведем себя по-разному.
Илиан сделал небольшой шаг вперед, и его губы почти коснулись лица Севьена.
— Элис быстро теряет интерес к одной и той же еде или к конкретному человеку, в том числе и к Морису. Думаю, ее привязанность к нему не продлится больше десяти лет — для нас это очень короткий срок. Если ты спросишь ее, какой период человеческой истории ей нравится больше всего, она ответит: "Французская революция". Я помню, как она долгое время провела среди толпы, собиравшейся у гильотины, каждый день питаясь разными людьми.
Наконец Севьен взглянул на Илиана и осторожно спросил:
— А ты не такой?
— Я более постоянен, — тихо ответил тот. — Я выбираю того, кто, как мне кажется, подходит мне. Сопровождаю его и питаюсь его снами до конца его жизни. Того слепого поэта, о котором я тебе рассказывал, я знал с шестнадцати лет и путешествовал с ним по Греции, пока он не умер в шестьдесят пять. Во второй половине XII века я жил с выдающимся итальянским художником и в качестве его близкого друга сопровождал его в Милан, Рим и Францию, пока он не умер от болезни в 1119 году. В 1611-м я познакомился с восемнадцатилетней художницей и женился на ней под именем Пьетро Стьятези, проведя с ней остаток ее жизни...
Он сделал паузу, улыбка исчезла с его лица, и он стал совершенно серьезным.
— Если ты жаждешь "любви" по человеческим меркам... С нашей точки зрения, это результат серии инстинктивных реакций, возникающих внутри человеческого тела. На это я могу только ответить "нет, на такое я не способен". Наш вид не может испытывать таких реакций по отношению к людям, мы не можем испытывать их даже по отношению к себе подобным, — объяснил он. — Но если ты жаждешь "компании", "понимания", "преданности", "душевного покоя"... то, в конечно итоге, в чем разница?
Сказав это, он подался вперед, и созданные с помощью мимикрии мягкие губы коснулись губ Севьена. Тот не сопротивлялся, напротив, он, поколебавшись, положил руку на предплечье Илиана, прижавшись ладонью к покрытой татуировками коже. И в этот момент близости Илиан услышал, как Севьен пробормотал:
—...За это сажают в тюрьму.
Илиан усмехнулся:
— Здесь законы не действуют, к тому же, строго говоря, ты не спишь с мужчиной.
И он крепко поцеловал Севьена в губы.
Севьен не знал, как они в итоге оказались в том небольшом шалаше, который Илиан соорудил своими руками и устлал мягкими стеблями и листьями растений.
Пока они туда перемещались, должно быть, что-то произошло, поскольку пойманная рыба неизвестно как и когда исчезла. Илиан нежно целовал его в губы, а его рука уже забралась мужчине под одежду. Пальцы моряка были покрыты грубыми мозолями, и, когда он расстегивал пуговицы на его рубашке, Севьену было щекотно.
Илиан расстегивал пуговицы одну за другой, а Севьен слегка дрожал от волнения, и не потому, что он был трусом. Будь это так, родившееся из его тела второе «я» не было бы убийцей, и он бы не пошел к Элис и не предложил бы ей этот безумный план.
Он сейчас нервничал просто потому, что на самом деле никогда ни с кем не занимался любовью. Он был джентльменом, а не тем, кто ходит по проституткам, не говоря уже о прелюбодеянии с мужчинами (случившееся с Элис не в счет, Севьен ни ее не воспринимал как "мужчину", ни произошедшее — "сексом"). И что еще важнее, сейчас он это делал потому, что решил полюбить этого человека.
Но он не знал, как любить его, и куда приведут эти отношения. Он даже не знал, можно ли верить обещаниям Илиана.
Его рубашка оказалась полностью расстегнута, а его кожа, не тронутая жестким солнцем северных широт, ослепительно белела в ярких утренних лучах. Илиан коснулся губами его шеи, целуя ее совершенно по-человечески — слава богу, без раздвоенного языка или зубов монстра — а его рука скользнула к талии Севьена, мягко и постепенно опускаясь все ниже.
Кожа Севьена дрожала от его прикосновений. Это было странное чувство: он мог сам прикасаться к тем же местам на своей коже сколько угодно раз, и это не вызывало никаких странных ощущений, но прикосновение чужих пальцев заставляло его чувствовать, будто его пронзают электрические разряды. Он упал в плотную кучу листвы, Илиан схватил его за руку, прижимая к земле, а затем склонился над ним и прильнул губами к соску, выглядывающему из-под небрежно распахнутой рубашки.
Севьен тихо застонал, он изо всех сил пытался сдерживаться, но звук вырвался из его горла так же естественно, как вода из родника. Ему было немного стыдно за это, но, на самом деле, его нельзя было винить, ведь у него никогда не было подобного опыта. Он почувствовал, как легкое покалывание распространяется по коже его груди, заставляя сердце трепетать. Его губы задрожали, и он открыл рот, произнеся:
— Илиан...
Назвав имя, он вдруг почувствовал, что это прозвучало несколько развратно, поэтому снова закрыл рот и попытался прикусить нижнюю губу.
В ответ Илиан лишь тихо рассмеялся. Он протянул руку и нежно погладил пальцами уголок рта Севьена, а его губы продолжали ласкать живот мужчины, оставляя длинную и извилистую влажную дорожку. Живя в городе, вечно окутанном густым туманом, из-за недостатка солнечного света Севьен казался очень бледным. Его телосложение было весьма атлетичным, грудь и живот подчеркивали плавные и изящные линии мышц, но он все же значительно уступал этому моряку, проводившему всю жизнь в плавании.
В этот момент другая рука Илиана ловко расстегнула ремень на его штанах и скользнула внутрь. Илиан ощущал нервозность мужчины, и, медленно поглаживая его по бедру, почувствовал, как Севьен напрягся под его ладонью, но все же заставил себя расслабиться, и эта реакция показалась Илиану довольно забавной.
Вернее, в глазах таких, как он, процесс человеческого спаривания, в принципе, был интересным. У их расы не было гендерных различий, любой особи было достаточно откладывать яйца, воспроизводящие потомство, и, естественно, в спаривании не было необходимости. Поэтому Илиан не мог понять, какое удовольствие люди получают от соития, но, вид того, как на лице Севьена постепенно проступал легкий румянец, все же доставлял ему немалое удовольствие.
Тело Севьена пахло сладко, с легким горьковатым привкусом, это и был вкус любви: "любви", балансирующей на грани сладости и боли и блуждающей над пропастью ревности и горечи. Кроме того, тело Севьена постоянно источало ауру грусти и стыда, словно он знал, что его нынешнее поведение означает безумие и святотатство, что его капитуляция перед чем-то нечеловеческим все больше отдаляет его от человеческого сообщества... Но, по-видимому, ему уже было все равно.
Пальцы Илиана нежно блуждали вокруг заднего прохода Севьена. Там было сухо и мягко, и одно лишь прикосновение создавало впечатление, что это не то место, которое следует использовать для полового акта, что, по сути, именно так и было.
Илиан знал, что Севьен ранее не вступал ни с кем в интимные отношения, если не считать того, что натворила Элис. Этот джентльмен был человеком высоких моральных принципов, верил в Бога и воздерживался от добрачных связей... По крайней мере, так это выглядело с человеческой точки зрения. И Элис, столкнувшись с таким человеком, явно не стала бы тратить время на нежные утешения. Илиан мог себе представить, как грубо она вонзалась в его тело своими скользкими щупальцами, как и поступала с любой другой добычей. Мало кто удостаивался нежности от Элис.
Но Илиан не стал бы так поступать, ведь, хотя у него с Элис было много общего, в некоторых отношениях они были полной противоположностью.
Поэтому он осторожно вставил палец в его отверстие, проникнув на одну фалангу, и услышал как Севьен зашипел от неприятных ощущений. Это тоже было естественно, ведь его сымитированные пальцы были слишком сухими, а на их кончиках имелись весьма правдоподобные мозоли, слишком жесткие для любой нежной слизистой оболочки внутри человеческого тела. Илиан на мгновение задумался и быстро принял решение.
Если бы его рука сейчас не находилась в штанах Севьена, тот бы увидел, как пальцы быстро превратились в мягкие, скользкие щупальца.
Каждое из них было тонким, с круглыми присосками у основания, внутри которых прятались пучки нитевидных щупалец. После утраты мимикрии они стали холодными, и как только их преобразование завершилось, Севьен тихо ахнул от холода.
— ...Тсс, — мягко успокаивал его Илиан, — потерпи немного, скоро все будет хорошо.
Вероятно, это было правдой, Илиан редко лгал о подобных мелочах. Щупальца быстро проникали в тело мужчины одно за другим, но делали это гораздо осторожнее, чем Элис.
Севьен стиснул зубы, слегка дрожа от этого странного чувства заполненности. Боли не было, но и ощущение вторжения инородного тела не было приятным. Он чувствовал, как липкая жидкость стекает по его бедрам, и от этой непристойности в его воображении его кожа становилась еще более чувствительной. Он издал тихий стон, когда щупальца внутри него коснулись определенного места.
Севьен понятия не имел, какой сложный сладкий запах исходил от его тела в этот момент, и какая глубокая горечь и боль скрывались под этой сладостью. Человеческие органы чувств не в состоянии воспринимать подобные вещи. Но Илиан слегка опустил глаза, наклонился и снова поцеловал его в губы. В то же мгновение Севьен содрогнулся, поскольку щупальца снова намеренно коснулись чувствительного места внутри его тела. Он весь напрягся, заливаясь от груди вверх розовым румянцем.
У Севьена все поплыло перед глазами, и каждая клеточка его кожи покрылась потом. Ему казалось, что он медленно утопает в некой субстанции, а пахнущие свежестью ветви и листья под ним были словно мягкий и теплый ил, манящий его погрузиться еще глубже. Илиан навалился на него, приподняв рукой его колено и разводя ноги еще шире.
Севьен почувствовал, как его избавили от штанов, и светловолосый мужчина оставил быстрый поцелуй на его колене.
Севьен поднял голову и посмотрел на него. Тот был совершенно обнажен, вся его одежда уже куда-то исчезла. На самом деле это занятие любовью было похоже на неистовую бурю, и многие детали уже размылись в памяти Севьена.
Но, возвращаясь к настоящему, Севьен видел, что кожа Илиана блестит, как у прекрасных древнегреческих юношей, умащенных оливковым маслом и гордо стоящих в лучах солнца. Это тело выглядело как совершенная мраморная статуя, и, возможно, именно благодаря такому телу, словно высеченному руками самих богов, его обладатель заслужил особую благосклонность художников и скульпторов столетия назад. И сейчас это теплое тело прижалось к нему, а Илиан продолжал целовать губы Севьена, будто был особенно одержим их вкусом. Севьен почувствовал приливший к его щекам жар, и член Илиана принялся тереться о его бедро. Это было уже слишком.
— Ты хочешь? — спросил Илиан ему на ухо.
У Севьена возникло странное чувство: ему вдруг показалось, что, если бы он в этот момент произнес хоть слово отказа, даже простое "нет", Илиан действительно остановился бы.
Но как он мог отказаться? Его пальцы дрожали, а член уже вздымался между ног, и смазка капля за каплей стекала по его стволу. Глубокий и теплый голос Илиана обжигал его ухо, словно электрическими разрядами проникая сквозь кожу и устремляясь вниз вдоль позвоночника.
Поэтому он мог лишь посмотреть на этого мужчину, в эти голубые, такие же как у Элизабет глаза, и медленно кивнуть.
Спустя годы Севьен забудет большинство деталей этой сцены, но несколько моментов навсегда останутся в его памяти.
Он будет помнить, с каким неистовством Илиан целовал его, и жар, исходивший от его губ, хотя, наверное, это тепло было всего лишь пустяковой иллюзией для белого монстра. Он будет помнить, как Илиан обнял его и заставил извиваться, пока Севьен постепенно не принял в себя его толстый член... Это было уже слишком. Севьен был довольно высокого роста, но Илиан все же был намного выше него, а если учесть ширину плеч и развитые мышцы, то он казался на целый размер больше.
Он будет помнить, как руки сжимали его талию, все глубже насаживая его на член. Этот орган был таким горячим, и, казалось, мог пронзить его насквозь. Его бедра дрожали, кожа в его промежности раскраснелась от ударов плоти о плоть, а сперма Илиана — и как только он сумел такое сымитировать? — свободно стекала по его бедрам.
Он также будет помнить, как мозолистые пальцы безжалостно играли с его пенисом, пока он, содрогаясь, не кончил в чужие ладони. После двух или трех раз он рухнул в кучу листьев, окруженный свежим ароматом зелени.
Это был тропический регион, и среди листвы должно было быть полно комаров и разных маленьких, издающих шорох животных, но когда Илиан лежал рядом с ним, казалось, все, что могло ему навредить, исчезло. Даже птиц над их головами не было, они были окутаны абсолютной тишиной, и можно было слышать лишь размеренный плеск морских волн у берега.
Щупальца Илиана наконец покинули его тело. Их кончики были похожи на белоснежные личинки, гладкая поверхность которых была покрыта причудливыми мерцающими от теплого оранжевого до светло-красного узорами, напоминая закат на горизонте.
Севьен догадался, что это были цвета удовлетворения или счастья. Но он не стал спрашивать и не уклонялся, позволяя щупальцам медленно окутывать его тело, ласкать грудь, предплечья и талию, мягко присасываясь к его коже круглыми присосками. В них не было агрессии, они были такими маленькими, такими нежными, легкими, как иллюзия, прохладными, как сон.
Конечно, он также запомнит, как Илиан мягко и тихо притянул его к себе, одной рукой умело обхватив за талию, а затем наклонившись, чтобы нежно поцеловать его в лоб.
Тишина, тепло, усталость, ощущение того, что тебя любят. Еще один день без Мориса.
— Это жизнь, которую я могу тебе обещать, — прошептал Илиан ему на ухо.
Севьен не заметил, как заснул.
А когда проснулся, он все еще лежал в глубине этого самодельного укрытия на постепенно увядающей под ним мягкой листве, Илиан лежал рядом с ним.
...Нет, не так.
Рядом с ним лежала Элизабет.
Совершенно обнаженная Элизабет.
Глаза женщины были закрыты, ее золотистые ресницы сияли в лучах заходящего солнца; ее кожа была белой, как нефрит, но в закатном свете она слегка порозовела; ее светлые волосы, подобные золотому руну, с таким трудом добытому Ясоном *, гладким шелком струились по ее плечам.
И она была полностью обнаженной.
«Нет. Почему меня так волнует то, что она обнажена?» — ошеломленно подумал Севьен. Его едва проснувшийся и все еще затуманенный мозг был поражен реальностью и был не в состоянии осознать, что "мужчина, с которым я спал, сейчас лежит рядом со мной обнаженный в образе моей невесты… Нет, он и есть моя невеста".
Он почувствовал, как кровь прилила к его щекам. Он резко сел и отвернулся от Элизабет, застонав от боли и напряжения… но затем осознал, что тоже был абсолютно нагим.
Севьен запаниковал и схватил свою рубашку, которую давно отбросил в сторону, и которая теперь была совершенно измятой, но прежде чем он успел застегнуть пуговицы, Элизабет проснулась. Когда он достаточно хорошо узнает этого монстра, то поймет, что это была всего лишь извращенная прихоть Илиана, ведь тот совершенно не нуждался в сне, и все, что он сделал — это закрыл глаза и ждал, пока проснется Севьен. К счастью, сейчас Севьен этого не знал, он услышал позади себя шорох листьев, а затем пара нежных рук (совершенно отличных от мускулистых предплечий моряка) обхватила его за талию.
Пальцы Севьена все еще теребили пуговицы, но теперь он замер на месте.
Позади него раздался сонный голос Элизабет (хотя на самом деле она притворялась). Севьен никогда не слышал, чтобы его невеста говорила таким милым тоном, подобный сценарий он рисовал себе только в будущем, в котором они просыпались в одном доме. В голосе Элизабет звучала хрипотца с легкой гнусавостью:
— ...Ты хорошо спал?
— ...Э-э, Лиззи, — ответил Севьен. Проклятье, он чувствовал, что его щеки все еще пылают. — Ты ничего не надела.
— Да, — спокойно ответила Элизабет, — но ты ведь уже видел меня голой, не так ли?
Строго говоря, это было не совсем так, ведь с Севьеном спал мужчина Илиан, а с Элизабет Севьен только целовал тыльную сторону ее ладони и держал ее за руку, и ближе всего они были друг к другу, когда танцевали вальс на балу. Но сейчас он был неспособен выразить все это словами, потому что она прижалась к ему сильнее, и нечто мягкое и теплое... потерлось о спину Севьена. Если бы у него за спиной была настоящая женщина, то это можно было бы назвать "женской грудью", но это было не так. Поэтому, строго говоря, к его телу прижималось лишь нечто, сымитированное монстром.
Севьену казалось, что эта мысль поможет ему успокоиться, но, к сожалению, это не помогло. Напротив, когда он так подумал, в его голове вдруг всплыл эпизод, когда Илиан медленно проникал в него пальцами, превратившимися в щупальца, и он почувствовал, как его сердце забилось быстрее.
Но и это еще было не все. Элизабет слегка ослабила хватку, но, прежде чем Севьен успел перевести дух, она подползла на коленях и всем телом ловко скользнула к нему в объятия. Это была их первая настоящая встреча лицом к лицу после того, как Элизабет "уехала в Америку навестить отца", и это произошло совсем не так, как ожидал Севьен. Обнаженные руки искусно обвили его шею, Элизабет наклонилась и поцеловала его в уголок губ. Каким-то образом, это несколько успокоило его бешено колотящееся сердце.
— Не нервничай, — мягко сказала она. — Ничего не изменилось.
— Ничего не изменилось? — тихо переспросил Севьен.
Казалось, Элизабет, тщательно обдумала свой ответ и сказала:
— Кроме того, что у тебя на самом деле нет тестя, который не согласен с твоей помолвкой с его дочерью, ничего не изменилось.
Севьен улыбнулся и немного расслабился, как будто теперь он мог крепко обнять Элизабет, чтобы она не упала с его колен, а не выглядеть так, будто готов вскочить и убежать.
Он немного помолчал, собрался с духом и спросил:
— Я не понимаю, почему ты выбрала меня, Лиззи? Судя по твоим рассказам, все, кого ты выбирала раньше, были выдающимися литераторами и художниками... А ты ведь знаешь, что я был всего лишь обычным университетским профессором литературы, и теперь даже эту работу потерял.
"Лиззи", какое ностальгическое обращение. Когда он только познакомился с ней, он называл ее "мисс Элизабет", позже — "Элизабет", и лишь спустя долгое время, после того как они обручились, он стал называть ее "Лиззи". Когда Морис обнаружил, что Элизабет тоже монстр, как и Элис, он подумал, что их отношениям пришел конец, и в тот отчаянный момент он и представить себе не мог подобного поворота.
Но сейчас все было не так уж плохо.
Конечно, если бы сейчас перед Севьеном оказался набожный верующий, он бы осудил его за грехопадение: он столкнулся с нечеловеческим существом, дьяволом, искусно соблазняющим людей, но он открыл для него свои объятия, приветствуя его общество... Честно говоря, в юности Севьен был более набожным, чем сейчас. Он верил в Бога и верил, что Бог любит мир, пока сам не оказался им покинут.
Когда все хорошее ушло от него, лишь этот монстр остался рядом с ним.
Элизабет задумалась на мгновение, а затем дала свой ответ:
— Мне все равно, профессор ты литературы или домашний учитель, — спокойно сказала она, — на самом деле я знаю тебя дольше, чем ты думаешь. Еще в начале этого года... в январе я посетила Оксфордский университет по приглашению одного моего друга-поэта. — Она немного помолчала и добавила. — Знаешь, у меня много друзей-поэтов.
Севьен, конечно, знал, что произошло в январе этого года: в то время он еще преподавал в университете, а работница из района Уайтчепел (она называла себя работницей, но все знали, что она проститутка) ворвалась в кабинет ректора и обвинила профессора Аксо в "совращении детей в классе грамотности, который он вел на добровольных началах, и совершении над ними непристойных действий, в том числе и с ее ребенком".
Этот класс грамотности для детей финансировался церковью и проводился ежедневно по утрам в течение трех часов. Для местных детей он был совершенно бесплатным, и им даже предоставлялся обед. Многие местные рабочие и проститутки отправляли туда своих детей, чтобы сэкономить полдня на уходе за ними и заработать на пропитание. Первоначальной целью церкви было повышение уровня грамотности детей, чтобы, научившись читать и писать, в будущем они смогли бы, по крайней мере, стать подмастерьями ремесленников, а не бродягами, ворами или бандитами.
Это было благим намерением, иначе Севьен не вызвался бы в этом участвовать... Он даже пожертвовал деньги церкви.
Конечно, все продолжалось до тех пор, пока одна из родительниц не оклеветала его в растлении детей.
Эта женщина имела низкий социальный статус и не могла предоставить никаких доказательств, поэтому ректор, естественно, не поверил ее словам. Однако в течение следующих двух недель еще несколько "работниц" снова посетили кабинет ректора. На этот раз, даже если они действительно не могли ничего доказать, по университету поползли слухи и прежде чем они успели распространиться за пределы заведения, Севьена уволили.
Должно быть, Элизабет посетила университет накануне его увольнения, и пока Севьен шел по коридору, студенты шептались у него за спиной.
Элизабет продолжила:
— ...Я тогда проходила мимо твоей аудитории и обнаружила, что от тебя исходит очень странный запах.
Севьен вопросительно посмотрел на нее.
— Запах страдания, — улыбнулась Элизабет. — Аура человека, возвысившегося через страдания — как у всех святых страдальцев ранних времен.
Она слегка понизила голос.
— Возможно, ты и не станешь художником, прославившимся на века, Севьен, — сказала она, — но тебя тоже можно назвать драгоценным сокровищем — ты уникален.
Севьен не знал, хорошо ли было то, что его заметили из-за "страданий", но, как бы то ни было, теперь Элизабет была рядом с ним.
— А что потом? Как я стал твоим домашним учителем? — снова спросил он. — Я не поверю, что ты не имеешь к этому никакого отношения.
Элизабет улыбнулась, и в выражении ее лица промелькнула тень гордости:
— Очень просто. Я знала, что тебя уволили, и что тебе приходится искать новую работу. Я создала для тебя подходящую должность — учитель французского, и разместила объявление о найме домашнего учителя в газете, на которую ты был подписан. Ты бы непременно его заметил, не так ли?
Севьен задумался на мгновение и нерешительно сказал:
— Значит, если бы я не сделал тебе предложение, ты бы...
— Тогда мне оставалось бы только признаться тебе в любви первой. Правда, я не знаю, задело ли бы это твое мужское самолюбие. Элис говорила мне, что для человеческих мужчин это очень важно, — спокойно ответила Элизабет. — Это должен был быть ты. Как только я тебя впервые увидела, то решила, что это должен быть ты.
Севьен молчал, погрузившись в раздумья. Читать человеческие мысли Элизабет не могла. Через какое-то время он тихо сказал:
— По правде говоря, я не заслуживаю ничьей любви. Ты так думаешь в силу природы вашего вида, но другие так не думают.
Другие подозревали, что он лицемер, приблизившийся к тем невинным детям из трущоб со злыми намерениями, ведь "если бы он этого не делал, люди бы не стали об этом говорить".
Зачем они так говорили? Севьен до сих пор не знал ответа на этот вопрос.
— Тебя волнует, любят ли тебя другие люди? — спросила Элизабет. После того, как она перестала притворяться человеком перед Севьеном, ее формулировки стали откровенно странными, но в некотором смысле даже трогательными.
— Все хотят нравиться другим людям, — горько усмехнулся Севьен. — К сожалению, мы социальные животные.
— Не слушай их, — отрезала Элизабет. — Их жизнь длится не более ста лет, и в глазах тех, кто живет намного дольше, они словно муравьи. Как они могут судить о том, достоин ли человек любви, с их-то коротким веком и близорукостью взглядов?
Возможно, это звучало несколько высокомерно по отношению ко всему человечеству, но Элизабет явно была уверена в своей правоте. Севьену стало немного смешно от ее слов, но, прежде чем он успел что-либо ответить, Элизабет поцеловала его.
Ее губы были такими же мягкими, как и у Илиана, но кожа Лиззи была более нежной, и, конечно, без колючей щетины. Севьен оказался застигнут врасплох этим поцелуем и подсознательно обхватил руками плечи Элизабет, ощутив прикосновение обнаженной груди к своей.
Это послужило ему уроком:
Даже после приятного соития не стоит позволять своей возлюбленной —"таинственному монстру, похожему на осьминога", или на что там еще — сидеть у тебя на коленях совершенно обнаженной и целовать тебя, иначе ты можешь…
Элизабет лизнула Севьена в губы (он внезапно понял, что у нее на языке имеются структуры, которых в принципе не должно быть у обычного человека... это присоски?), затем склонила голову и прошептала ему на ухо:
— У тебя снова стоит.
— ...Я не хотел, — покраснев, смущенно ответил Севьен. Сейчас он чувствовал себя так, будто вернулся в ту отчаянную ночь, когда у него впервые случилась поллюция, и ему пришлось вставать с постели, чтобы постирать простыни.
— Все в порядке, — великодушно ответила Элизабет. — Разве не таков был план? Ты ведь не собирался возвращаться в Лондон, чтобы отдыхать.
Севьену хотелось отметить, что «отдых» в наше время для взрослого мужчины обычно означал "пойти в клуб и поиграть в карты с друзьями", а не "предаваться разврату на уединенном тропическом острове", но теперь уже было поздно, поскольку рука Элизабет бесцеремонно потянулась вниз и коснулась его члена.
...Разумеется, слова Севьена застряли у него в горле.
Элизабет сочла реакцию этого молодого (в глазах его вида) человека очень милой. Когда она коснулась его половых органов, его глаза округлились, как у испуганного оленя, пальцы впились в спину Элизабет, но затем, будто он решил, что это слишком грубо, усилием воли расслабились.
Севьен опустил голову и увидел, что его вставший член прижимается к белоснежной внутренней стороне бедра Элизабет, и от этого резкого цветового контраста у него закружилась голова.
— Лиззи... — прошептал он. Его голос прозвучал тише, чем плеск волн вдалеке, а в тоне его звучала мольба, словно он умолял ее остановиться и в то же время умолял продолжать. Элизабет взглянула на него и улыбнулась.
Эта улыбка казалась очень яркой, она озаряла ее героические черты, и Севьен тут же вспомнил улыбающееся лицо Илиана.
Элизабет выскользнула из его объятий и опустилась на перед ним колени на мягком лиственном настиле. Под растерянным взглядом Севьена она медленно склонилась, грациозно выгнув спину. Севьен пристально наблюдал как прелестные розовые губы коснулись его члена, а затем медленно поглотили его.
Севьен сделал резкий вдох, и это прозвучало так, словно его ударили ножом. Мышцы его живота напряглись, а руки вцепились в листья под ним. Его кадык поднимался и опускался, как у страдающего от жажды путника, который никак не может напиться. И тогда Элизабет, не меняя позы, подняла на него сверкающий словно голубое озеро взгляд. Она с трудом попыталась заглотить его член целиком, ее щеки надулись, но она прищурилась и улыбнулась Севьену.
Он все еще слышал, как бешено колотится его сердце.
Теперь он ясно осознал: именно так он постепенно влюблялся в монстра.
От переводчика:
* Это отсылка к древнегреческому мифу.
Ясон был законным наследником царского престола в Иолке. Его дядя Пелий пообещал вернуть ему власть, если тот добудет золотое руно — шкуру волшебного барана, хранившуюся в далекой Колхиде. Для этого Ясон собрал команду храбрых героев и отправился в путь на корабле «Арго». С помощью дочери колхидского царя, волшебницы Медеи, которая влюбилась в него, Ясон преодолел все преграды, усмирил дракона и похитил руно, а Медея впоследствии стала его женой.
Миф прочно осел в мировой культуре, а «золотое руно» стало крылатым выражением, являясь символом власти, богатства и авторитета.
http://bllate.org/book/12793/1129316
