У передних залов дворца стоял Чжай Цзыюй, а у задних — Цзи Цзюэ. И если убийственный прием Синьсянь будет раскрыт до конца, то река крови, вероятно, хлынет именно через срединный зал.
В эту долгую ночь, среди пожара, юноша в белом с мечом в руке шагал сквозь удушливый дым, ступал по мертвым телам и, не сбавляя шага, продвигался к запретным покоям.
Взгляд Налань Ши пронзал преграды и уходил далеко-далеко. От нечего делать она решила изобразить все ужасы внешнего мира на песке. С детства привыкнув держать кисть, она даже сейчас, рисуя на песке удлиненным камешком, сохраняла изящную осанку, словно писала на свитке.
Золотистый песок в темной комнате струился и менял очертания, пока, наконец, не вывел силуэт Ши Си — его спину, за которой висел меч, на фоне огненного моря.
Налань Ши долго всматривалась, затем улыбнулась и тихо сказала:
— Я, признаться, очень даже люблю нашего сяо-шицзы.
У Сяошоудзя уже на первой ступени открывается знание древности и современности, а чем выше поднимаешься, тем ближе подходишь к истинному всеведению. Налань Ши была первой Святой этой школы на всем материке. Во всех шести провинциях, если не считать Инь, едва ли найдется кто-то, кто понимал бы мир глубже, чем она.
Она вздохнула:
— Наш сяо-шицзы одновременно поразительно умен и удивительно невнимателен.
Невнимателен, потому что не замечает даже настолько явной любви.
Начиная с Гуйчунь-цзюй она наблюдала за ними. Причем, если бы Цзи Цзюэ захотел скрыться, никаких сцен их общения она бы не увидела, однако он не счел нужным прятаться. Или же, возможно, в этом заключалось его молчаливое предупреждение.
Она слышала немало слухов о вершине Инин-фэн и знала о холодной отстраненности Цзи Цзюэ, которая прорастает из его рождения и таланта. И все же рядом с Ши Си юный глава школы Инь-Ян хоть всегда и казался ведущим, но на деле оказывался ведомым.
Это было весьма занимательно. Сама Налань Ши родом из Ци, и, живя в песчаном море Чуаньло, она бесчисленное количество раз воображала величие столицы Шуанби. Когда же Цзи Цзюэ появился на великой сцене, она прикинула, каким характером должен обладать этот царский отпрыск.
Судя по траектории его жизни, он никак не мог быть человеком пассивным. Его характер никак не позволил бы ему утратить контроль над ситуацией, даже если в этих чувствах первым, кто влюбился, был он. Либо любыми средствами заточить возлюбленного рядом, либо, отступая, заманить его вместе с собой в преисподнюю.
Сначала ей казалось, что Цзи Цзюэ выбрал второй путь, однако наблюдение показало: по отношению к сяо-шицзы у него никогда не было ни соблазна, ни принуждения. Раз за разом он соглашался на то, чего в планах не было; он подарил нефритовый подвес, потом отдал серьгу — и всякий раз это были уступки.
Так что как насчет тебя, сяо-шицзы? Столь явные терпимость и нежность… ты правда их не понимаешь или боишься даже предположить?
Стоило взглянуть на Цзи Цзюэ со стороны, и становилось ясно, насколько очевидно его чувство.
Сама Налань Ши благоволила к Ши Си потому, что видела в нем часть старшего брата. Та самая живая, ослепительная юность так и била из него, что она частенько ловила себя на том, что смотрит на него и замирает.
При этом Ши Си, разумеется, куда удачливее ее брата. Он достаточно одарен, чтобы его не проигнорировали при поступлении, а будучи наследным принцем Вэй, он не оказался бы выгнанным в конюшню, когда распределяли койки.
Брат всегда умалчивал о плохом, однако позже, когда она поглотила его плоть и кровь и получила его воспоминания, она поняла: на всем пути учебы в Кунъу мгновения триумфа были редкостью, а унижение — постоянным спутником.
В тринадцать он один отправился учиться и подвергся травле. Сидя ночами на холодных ступенях у конюшни, он обнимал колени и смотрел на луну до рассвета.
Сначала он говорил на общем наречии шести провинций неуверенно и коряво, запинался и робел. К тому же его кожа была темной и грубой, и оттого он казался замызганным оборванцем, хотя глаза светились чистым светом.
Ученики Бинцзя посмеивались: «Похож на мышь, на таракана».
Поначалу брат с гордостью говорил, что он из Лоулань, однако потом он понял, что тем самым оскверняет родную землю, и все больше замыкался.
Он всегда был самым старательным: шел на передовую, держался ночи без сна, ставил на карту собственную жизнь ради единственного мгновения сердечного отклика, в котором раскрывается боевая формация.
Он пробился из военной академии, получив право участвовать в отборе Кунъю. Затем шаг за шагом взошел на помост Кунъю и завоевал первенство на турнире.
Если бы время остановилось на мгновении распускающегося золотого фейерверка, все было бы прекрасно. Мать прижала ее к себе и плакала, не переставая; отец, стоя рядом, потрясал кулаком и кричал так, что глаза налились кровью.
А на помосте брат протянул ладонь, поймал пылающий сноп, что падал с небес, словно цветущая метель и метеорный дождь, затем опустил голову и как будто поднес огонь к сердцу — так, будто сложил с плеч непомерную ношу.
Позже, когда Лоулань распался, они с братом вспоминали об этом.
— В тот момент мы и плакали, и смеялись, — сказала она, — а ты был как будто бесчувственный чурбан. Значит, ты заранее предвидел то, что будет дальше?
Он сидел на высокой стене из тамариска, черная одежда была рассечена ударами кнута и пропиталась кровью, полы развевались на ветру. Лицо его было белым, губы растрескались.
Он поднял на нее взгляд, долго молчал и потом тихо произнес:
— Значит, и ты меня ненавидишь.
Под побелевшим, словно иней, песком пустыни скрывалась искаженная ненависть каждого.
Ее держали взаперти в высокой башне. Стоя у окна, она, смеясь сквозь слезы, сказала:
— Разве не ты первым возненавидел нас?
Он больше ничего не сказал ей.
Тогда болезнь Налань Ши то затухала, то вспыхивала снова, сердце будто готово было разорваться, однако она упрямо хотела знать ответ на один единственный вопрос:
— Почему, Налань То, — спрашивала она, — уйдя из Чуаньло, ты пережил столько унижений и насмешек и, презираемый всеми, не свернул с прямой дороги, а вот стоило тебе попасть в Кунъу, и ты изменился? Как ты мог ступить на злой путь Бинцзя? — ее крупные слезы падали на песок пустыни. — Почему, Налань То, почему, гэ-гэ?
Лицо брата стало еще бледнее, и в лунном свете оно слилось по цвету с песчинками.
Она смотрела на него покрасневшими глазами и, умирая от надежды, мысленно умоляла: «Скажи мне причину, которая меня устроит. Соври, что тебя вынудили. Прошу тебя».
Однако он лишь молча, мучительно долго глядел на нее и только затем ответил:
— Считай, что я впал в одержимость.
Она не выдержала, закрыла лицо ладонями и разрыдалась у окна. Черная башня, державшая ее в плену бесчисленные месяцы, впервые услышала ее плач.
В тот миг Налань То долго смотрел на худую и больную девушку у окна, что закрыла лицо и плачет; в море его сознания, которое обычно подчинялось одной лишь резне, впервые прояснилось. В его взгляде проступили и печаль, и нежность.
— Няньня, — сказал он, — раньше я никогда не верил в судьбу и не обращал внимания на чужое мнение, потому что для меня путь был моим и только моим делом. Лишь когда мы прошли несколько сражений на Лючжоу-Шапань, у меня впервые появились товарищи, которым я мог доверить собственную жизнь.
Голос Налань То был легок и ровен, когда он рассказывал о прошлом:
— Мои товарищи относились ко мне очень хорошо. По-настоящему хорошо. Нас было четверо, и я с Цюй Ю были соседями по комнате. Мы жили бок о бок под протекающей крышей, и, ложась спать, неизменно разговаривали и мечтали, потому что наша неуверенность была подлинной, и растерянность — тоже; кроме мечтаний, мы не знали, как именно нам победить.
Он рассказывал дальше:
— Накануне финала Цюй Ю повел себя как настоящий воришка: схватил меня за рукав и утянул на высокий помост Кунъу. Сказал, что завтра, возможно, придется смотреть, как побеждает кто-то другой, поэтому сегодня он тайком хочет почувствовать себя первым. Я обругал его, назвав вороной, раз он трусливее меня. Цюй Ю лишь усмехнулся и, не говоря ни слова, подтолкнул меня в центр помоста, а сам забрался на ворота. Когда я обернулся, он уже стоял возле того золотого огня и сказал: «Подними голову». Этот прохвост неизвестно откуда выудил горсть песка, встал за факелом и сдул песок с ладони. Тогда крошечные камешки тоже вспыхнули и, как фейерверк, посыпались с неба сплошной россыпью. Я поднял голову, а он стоял посреди огненного дождя, улыбался и говорил мне: «Поздравляю, Налань То, ты стал полноправным учеником Кунъу нынешнего набора».
На этих словах Налань То долго смеялся, а потом покачал головой:
— Позже двое наших других товарищей, не сумев уснуть, тоже пришли. Им показалось, что эта нелепая и до глупости трогательная выходка точно моя затея, и что бы я ни объяснял, они не поверили.
Он поднял взгляд к ночному небу.
— Я долго не мог понять, почему Цюй Ю считал родовитые дома Шуанби непреодолимым врагом. В моих-то глазах они тогда казались лишь сильными соперниками: и сейчас я им уступаю, но это вовсе не значит, что всегда так будет. Теперь я думаю, все дело в том, что Цюй Ю сам родился в знатном доме государства Ци и слишком рано узнал о бездне, которую может проложить между людьми талант.
Налань То вполголоса добавил:
— А я столкнулся с этой градацией «первый сорт — третий сорт — девятый сорт» лишь после поступления в Кунъу. Оказалось, что там гениев больше, чем желтого песка в пустыне. Сначала я упирался изо всех сил, а потом бессилие становилось все отчаянней и тяжелее. Впервые в жизни я почувствовал, что не могу. Лучше бы я не знал Цюй Ю и остальных, и тогда не стал бы столь одержимым и упрямым. Но вот же... вот же...
Он сказал:
— Однажды, в древней боевой формации, Цюй Ю ради того, чтобы вытащить такую обузу как я, едва не погиб под копытами железной конницы. Тогда я понял, что нам с ними не по пути, хотя я не был готов стать им чужим… Няньня, как думаешь, упрямство — это благо?
Он окликнул ее по-домашнему и сам себе ответил:
— Похоже, не всегда. Я поддался на соблазн Гуй-цзянцзюня, выбрал короткий путь в культивации и позволил себе накормить свое сердце резней. В итоге однажды, вернувшись домой, я едва не убил тебя. Ты тогда стала белее бумаги и до смерти перепугалась, и, по правде, мне самому было страшно. После этого я решил встать на прямую дорогу, но Гуй-цзянцзюнь не отпустил меня. Мое море сознания клокотало, я часто терял рассудок. Сначала я убивал только злодеев, а потом окончательно сорвался и обрушился на невинных. Я не смог этого принять, поэтому сам уничтожил свою культивацию и выставил историю с формацией Чжи-гэ-чжэнь на всеобщее обозрение. Я стал первым се-сю*, кто публично во всем признался. По-моему же требованию Цюй Ю, как исполняющий обязанности распорядителя, лично изгнал меня из Кунъу.
*Се-сю (邪修) – букв. злой, еретический культиватор; демонический культиватор.
Налань То и сам счел это нелепым и даже хотел усмехнуться, но уголки губ не послушались. Он вымотался, закрыл глаза и едва слышно произнес:
— Прости, няньня. Это все моя вина.
Плач Налань Ши немного стих, но узкие плечи все еще мелко дрожали. Она в полном изнеможении подняла голову, и янтарные, налитые кровью глаза смотрели на брата, которого было не узнать. На створках потайного окна паутина становилась все гуще, и одна прозрачная нить даже легла ей на руку.
Обостренная проницательность Святой Сяошоудзя проявилась у нее еще в детстве. Она дышала с болезненным трепетом, но, тщательно выговаривая каждое слово, все же спросила:
— То, что довело тебя до одержимости, это и вправду только зависть и нестерпимое чувство поражения, гэ-гэ?
Налань То по-прежнему держал голову запрокинутой, однако от ее вопроса его словно пронзили тысячи стрел. «Неужели и правда только зависть и обида…» — отозвалось у него внутри. Когда действительность стащила с тебя весь мальчишеский задор, над чем же именно ты продолжаешь упрямо трястись?
…Она думала, что Ши Си очень похож на ее брата не только своей юностью. Их роднит еще и то, что оба полюбили человека, до которого им по силам дотянуться лишь ценой невозможного.
Песчаная живопись в каменной комнате меняла очертания. В следующий миг силуэт Ши Си посреди огненного моря растворился, а вместо него вспыхнули сегодняшние брачные покои — большие иероглифы «счастье», красные свечи, переплетенные лентами.
Когда Вэй Чжинан узнал правду, он в ужасе рухнул на колени. Он не мог поверить, что это отец и старший брат сообща вытолкнули его на смерть. К счастью, Ло Хуайюэ не оставила ему времени мучиться. Она ножом вскрыла свою грудь, и извлекла окровавленное сердце. Стиснув зубы, она наклонилась и с силой сжала его пальцами, раздавив.
Шш-ррр! Брызги крови, и звон струн пронзил небо и землю.
Когда Чэн Яо добрался туда, пламя уже кипело небывалым жаром. На полпути он понял, что опоздал.
Тот звук струн возвестил миру, что исход предрешен.
Чэн Яо в панике хотел повернуть назад, однако, едва развернувшись, наткнулся на Ло Вэньяо. Тот только оправился от тяжкой болезни, однако ни тени слабости в нем не было: в длинном халате цвета небесной воды он выглядел словно ша-шэнь.
Дворцовый коридор был узок, и, встретившись лоб в лоб, Чэн Яо от страха отступал шаг за шагом.
— Ло… Ло Вэньяо?
Ло Вэньяо бросил взгляд в сторону очага пожара, лицо его то светлело, то уходило в тень, и в чертах его клубилась мрачность. В конце концов он поднял руку, на расстоянии сомкнул пальцы у Чэн Яо на горле, насильно разжал ему челюсти и лишил дара речи. Затем он резко взмахнул рукавом и швырнул Чэн Яо за пределы Линьхуа-дянь.
Сделав это последнее дело, Ло Вэньяо проглотил подступившую к горлу кровь, ускорил шаг и направился в запретные палаты дворца.
Теперь в его голове было полно чужих воспоминаний. За долгие годы все, что сбивало его с толку, вдруг встало на свои места.
Луна поднялась в зенит.
В Линьхуа-дянь росла огромная акация, густая и ветвистая. Ло Хуайюэ, вырвав сердце и объятая огнем, умирала. Ее грудь была пустой, но и душа тоже опустела. Ожидание смерти оказалось странным, до боли пустым состоянием. Она, босиком выйдя из зала, сразу увидела это дерево.
Звездный свет был холоден, как вода в ручье. Ло Хуайюэ приподняла подол, ухватилась за самый низкий сук и ловко уселась на него. В детстве она обожала сидеть на акации, ловить светлячков и позволять ночному ветру шевелить волосы и платье. В этой же долгой ночи не было ветра, да и светляков тоже не было; весь мир сузился до ее одиночества.
Оказалось, смерть — это удивительно тихое и очень одинокое дело.
Ло Хуайюэ прижалась щекой к стволу, слегка потерлась о сухую кору. На ее ресницах оседали кровь и слезы. Она с усталостью закрыла глаза.
И вдруг оглушительный удар распахнул дверь.
Грохот!
Она растерянно распахнула глаза и увидела, как из конца огненного коридора, задыхаясь от ужаса, к ней бежит юноша в лазурном.
«Неужели сон?» — мелькнуло у нее. Но когда Чэн Яо, смертельно бледный и лишенный голоса, добежал до дерева и протянул к ней руку, она поняла, что это вовсе не сон.
В одно мгновение в ней поднялась буря чувств. Она наклонилась и со слезами на глазах крепко сжала его ладонь своими тонкими белыми пальцами. Она не знала, что Чэн Яо на самом деле взывал о помощи, потому что была погружена в свою последнюю любовную мечту, и вся ее одиночество и печаль будто рассеялись без следа.
Ей вспомнилось лето восьмилетней давности, когда на акации распускались первые цветы, а в праздник провожающий весну весь город заливали огни. Тогда юноша, держа в ладони сверчка, спрыгнул с дерева и, пробираясь сквозь толпу, шёл к ней.
Почему же время не остановилось тогда?
В гомоне людского моря и в шелесте ветвей их взгляды встретились. Одна-единственная встреча взглядов — и уже легенда…
— Цзе-цзе!
Ло Хуаньшэн больше не думал о себе: крупные слёзы катились по щекам, и он кинулся вперёд, стремясь спасти Ло Хуайюэ. Однако бросок вышел в пустоту, и в ладони осталось лишь холодный жёлтый песок.
На песчаной картине Ло Хуайюэ в окровавленном свадебном наряде в миг прыжка с ветви. Огонь с рёвом поглотил весь Линьхуа-дянь.
Налань Ши отшвырнула длинный камень, которым рисовала. Присев, она бережно стерла с лица Ло Хуаньшэна слёзы и тихо утешила:
— Сяо Ни, не плачь. Для твоей цзе-цзе это и есть самый лучший исход.
Её пальцы скользнули ниже и лёгкой дугой легли на его шею. Она улыбнулась:
— А тебе сейчас, напротив, стоит радоваться. Ведь скоро настанет твой десятый день рождения, Сяо Ни. Три… Два…
Она отсчитывала время почти насмешливо, а тонкие, как лезвие, ногти легко чертили линии по мальчишеской шее. Но последняя цифра не была произнесена, потому как яростная стрела уже мчалась к ней.
Глаза Налань Ши холодно блеснули. На миг ей захотелось сжать детскую шею и подставить маленькое тело под удар, но, встретившись глазами со своим «маленьким другом по переписке», она всё же дрогнула. Ослабив хватку, она выдернула из волос длинную золотую шпильку со змеиной головой и одним взмахом рассекла чёрную стрелу.
Поднимаясь, она спокойно улыбнулась:
— Ло-жушэн, ты явился немного некстати.
Из тьмы выступил Ло Вэньяо. Лицо его было сурово и неподвижно, и, не удостаивая её ответом, он только коротко приказал:
— Ло Хуаньшэн, подойди.
— За что ты так суров с нашим именинником? — лениво пожурила его Налань Ши.
— Ло Хуаньшэн, подойди, — так же холодно повторил Ло Вэньяо.
Тогда Налань Ши перехватила запястье мальчика, и тот застыл на месте, не в силах пошевелиться. Она насмешливо сказала:
— Ло Вэньяо, будь я на твоём месте и узнай я, что родители сделали ради продления моей жизни, мне бы не хватило смелости показаться на глаза Сяо Ни.
— В дела дома Ло тебе вмешиваться ещё рано, — без выражения ответил Ло Вэньяо.
— А если я всё-таки вмешаюсь? — мягко улыбнулась Налань Ши. — Неужели сейчас ты и правда соперник мне?
— Можешь попробовать, — отрезал Ло Вэньяо.
Она хлопнула в ладоши и хмыкнула:
— А пробовать я как раз не стану.
И, слегка склонив голову, добавила безмятежно:
— Ты прав. Это ваши семейные дела.
На её запястье были надеты браслеты с колокольчиками, и каждый хлопок отдавался чистым звоном. Золотистый перезвон падал в голову Ло Хуаньшэна как команда, подчиняющая сознание. Меж бровей мелькнула бледно-золотая вспышка, он поднял голову, и в глазах вспыхнуло уродливое, кроваво-зловещее сияние.
Налань Ши улыбнулась уголком губ:
— Ну что ж, Ло Вэньяо, оставляю семейное семье.
Она решила убить Ло Хуаньшэна его же рукой. Это обещало быть очень занимательно. Жаль только, что при всей своей грозной славе Ло Вэньяо был вовсе не бесчувствен.
После нескольких обменов ударами он взял верх. Ло Хуаньшэн, ведомый чужой волей, сходил с ума и каждым приёмом бил насмерть, однако Ло Вэньяо, сам истекая кровью, лишь обездвижил его. И тогда, окровавленными ладонями зажав мальчику уши, он хрипло прошептал:
— Сяо Ни, не слушай.
Налань Ши глянула с насмешкой и решила не тратить слов попусту. Ее рука метнулась, и золотая шпилька со змеиной головкой, только что сбившая чёрную стрелу, вернулась к ней в ладонь. Ещё в Гуйчунь-цзюй она посадила в Ло Хуаньшэна заразу: стоило ей встряхнуть колокольчиками, как в течение четверти часа мальчик покончил бы с собой.
С маской благовидности было покончено. Держа шпильку, она согласно ритму ударяла то сильнее, то тише, медленно, размеренно.
Дилинь…
Дилинь…
Эти звуки походили на перезвон из глубин пустыни, который сопровождает неровную поступь каравана и уводит его всё дальше… тонкая, как муравьиная нитка, цепочка торговцев растворялась в краю закатного света.
Ло Хуаньшэн начал каменеть. Кожа стала нестерпимо жаркой и сильно покраснела. Однако на середине ее игру на колокольчиках кто-то оборвал.
Императорский некрополь Вэй был огромен, по-настоящему огромен. Ши Си не нашёл другого пути и въехал, сидя на золотом питоне, охраняющем вход, из устья пещеры. Он ещё не видел людей, но уже слышал знакомый перезвон. Слишком знакомый: в тайном отделении миража на Чжи-нюй-фэне он слушал его бесчисленное количество раз.
Налань Ши…
Стиснув зубы, он превратил деревянный меч в круглый метательный диск и метнул его точно в источник звука. Затем спрыгнул со змеи, полы одежды взвились, и за несколько гигантских шагов он ушёл вглубь грота.
Налань Ши подняла взгляд. Холодная и сосредоточенная, она лишь слегка качнулась, уходя из-под удара, и неторопливо опустила руку. Её не рассердило, что ей помешали. Она с любопытством оглядела его и улыбнулась:
— Сяо-шао-чжу. Вот мы и встретились.
Цяньцзинь снова оказалась в его руке, на этот раз в виде маленького кинжала. С Налань Ши нужно было работать только в ближнем бою, не позволяя ей воспользоваться колокольчиками.
Перехватив волосы, Ши Си быстро стянул их, и, прежде чем броситься в бой с Налань Ши, дал Ло Вэньяо последний шанс выбрать.:
— Ло Вэньяо, — спокойно произнёс он, обернувшись, — убийственный прием Ши-чжи-шалоу обращен вспять: смерть прежде жизни. Десятилетие Ло Хуаньшэна уже миновало, и теперь между вами двоими может остаться только один. Выбирай сам.
Если говорить здраво, разумеется, лучше было бы спасти Ло Вэньяо. Пока он жив и надзорная юйцзянь конфуцианских Святых действует, Жуй-ван не сумеет взойти на трон, а значит, не будет свержения императора и повода явиться Тяньцзы-чу.
Однако, после разговора с Цзи Цзюэ Ши Си понял, что был слишком наивен. Даже без Ду Шэнцина найдутся те, кто позарится на императорский некрополь Вэй. Гуй-цзянцзюнь лишь самый яркий пример.
Он уже не мог спасти весь Юньгэ. Оставалось лишь исполнить последнюю обязанность, и защитить хотя бы то, что ещё можно защитить.
Ши Си снова глянул на Ло Вэньяо и сказал:
— Ло Вэньяо, поживи, наконец, ради себя.
В этот миг Ло Вэньяо окончательно понял, кто перед ним. Когда-то давно он передал ему власть, понуждал его, давил и тренировал, поручал разобраться с Линцяо-дань… И теперь, вспоминая это, он горько усмехнулся.
— Шицзы…
http://bllate.org/book/12507/1113884
