Сидя на лошади и обмотав поводья вокруг руки, он сказал:
— Я слышал от шифу о той потрясающей поре, но сильнее всего мне врезался в память не сам герой турнира, а другой их товарищ по команде.
Чэн Юань продолжил:
— Мне нравится одна фраза, выбитая у ворот Кунъу. Это слова прародителя Бинцзя в дар победителям.
Он прищурился, улыбнулся и, словно сам сделался выше ростом.
— Ши Си, ты ведь слышал о золотом пламени Кунъу? В древности на войне для передачи сигналов использовали дымовые костры. Сигнальные вышки стояли цепью по горам, и за мгновение весть могла передаваться на тысячи ли, а сигналы — соединяться. Но такой дым легко давал сбой. Хворост мог отсыреть под дождём и не разгореться, песчаная буря затягивала небо и не давала подать знак. Потомки пробовали улучшить систему. Думали, не поручить ли школе Инь-Ян управлять погодой на башнях, прикидывали, не наладить ли связь по Хунцзину между старшими и младшими в войске, но всё это не сработало. В конце концов, один Святой Бинцзя предложил изменить все это на «сигнальный огонь мира».
Чэн Юань объяснял дальше:
— Когда на сигнальных вышках не видели признаков врага, ночью всё равно зажигали огонь, сообщая о спокойствии. Это и называлось «сигнальный огонь мира». А тот Святой Бинцзя заменил «сигнальный огонь мира» на единое пламя. Так родилось золотое пламя. Оно не боится тьмы, не боится мглы, не боится песчаных бурь. Как только его зажигают, оно горит на стене и не гаснет никогда. Погасить его может только страж башни, если сам увидит беду и поднимет фонари и знамёна, оповещая о нападении. А когда война заканчивается, первым, что делают воины, — зажигают новый огонь на сигнальной башне… Знать Юньгэ этого никогда не поймёт, — сказал Чэн Юань. — Для них символ победы — это триумф, грохот барабанов и дворцовый пир полководцев. Но всё это для офицеров. Для рядового победа случается в тот миг, когда заново вспыхивает золотое пламя.
Чэн Юань замолчал ненадолго, а потом продолжил:
— В Кунъу есть две самых знаменитых вещи. Первая — Майгу-чжи-ди, Долина Погребённых Костей, а вторая это золотое пламя, — продолжил он. — Источник огня для всех сигнальных башен Поднебесной горит на высокой террасе Кунъу. Оно символизирует мирное процветание, а также символизирует победу. А может, вернее сказать так… Оно и есть победа. Кто не хочет стать первым на большом турнире Кунъу, — тихо проговорил Чэн Юань и, не скрывая мечтательности, улыбнулся. — В момент, когда становишься первым, даже пламя будто бы аплодирует тебе.
Про Юньгэ и про Кунъу он говорил по-разному. Ши Си знал о Бинцзя не так много, помнил лишь схему отбора на турнир и, подперев щёку, кивал, признаваясь себе, что сейчас многое понял по-новому. Он скосил взгляд на Чэна Юаня, в глазах которого стояли задор и надежда, и спросил, о ком же тот говорил, когда упоминал своего кумира.
Чэн Юань помолчал, сжал губы и произнёс имя, но Ши Си уже догадался, кого он назовет:
— Его зовут Налань То.
— Налань То, — странно отозвался Ши Си.
— Мало кто в Поднебесной знает это имя, — кивнул Чэн Юань. — Но после рассказа шифу о том большом соревновании Кунъу, сильнее всего мне запомнился именно он. Среди Ста Школ больше всего на врождённый дар полагаются школа Инь-Ян и даосы. Они так могущественны, что весь мир привык делить людей на высшие и низшие разряды по дару. Налань То прорвал первую ступень Бинцзя позже меня на несколько лет, и с таким даром в Кунъу ты в самом низу. Поэтому над ним смеялись на каждом шагу и считали, что он выскочка.
— Его противником был юный гений из Шуанби, что в Цинь, — продолжил он. — В восемнадцать тот уже прошёл три ступени Бинцзя. Не только одарённый, но и знатного происхождения — родной племянник императрицы Цинь. С детства впитывал все виды стратегий, военных построений и боевых искусств. Цинь отправили его в Куньу именно ради звания основного ученика, потому что в будущем он непременно должен был стать великим генералом Цинь. А те, кто был в его команде, тоже все были выдающимися талантами из Шуанби. Скажи, чем мог взять их Налань То?
Чэн Юань поднял голову и посмотрел вдаль.
— Многие привыкли приписывать ту давнюю, перевернувшую все представления и прогремевшую на весь мир победу только Цюй Ю. Но я так не думаю, — отрезал он. — Цюй был отвергнутым наследником знатного дома Шуанби, и в бою с Цинь у него уже почти завёлся сердечный демон. Налань То очень хотел победить, возможно, он больше всех хотел победить. Налань То вышел из пустыни один, и даже его победа не вызвала ни одного радостного крика, однако он не свернул с пути. К счастью, он действительно победил. И фраза прародителя Бинцзя у ворот Кунъу была для него лучшей наградой.
Чэн Юань знал эти слова наизусть. Он поднял лицо к далёкому небу и сказал очень тихо, очень серьёзно:
— «Посвящается несгибаемой боевой воле, отваге и никогда не гаснущему золотому пламени».
Как и сказала Налань Ши в своем миражe, юноша, прошедший из песков Чуаньло в Кунъу, — это и вправду легенда.
Победа в каждом бою оборачивалась для Налань То невидимой угрозой. Если бы в конце его не приняли в Кунъу, стоило ему уйти, и другие государства обязательно свели бы с ним счёты. К счастью, он покинул Лючжоу-Шапань как победитель. В нём было много такого, за что стоило хвалить: упорство в стремлении к победе, терпение одиночества, твёрдый характер, равнодушие к пересудам, несгибаемость и отсутствие малодушия перед сильным противником. Однако для ученика Бинцзя всё это укладывается в одно-единственное определение — несгибаемая боевая воля. На этот раз он одолел не только соперников, но и судьбу.
В его последнем бою, когда над ареной взметнулись фейерверки, со стороны зрителей он услышал крик: «Гэ-гэ, ты справился!»
В суровые годы, что замкнули Святую Сяошоудзя в ее бедной и строгой жизни, самым трогательным воспоминанием навсегда остался тот ночной ветер пустыни и юноша на ветвях тамариска. Иллюзорный мир Налань Ши тоже оборвался ровно в миг, когда он стал легендой.
Аплодисменты гремели, как горный обвал и морской прибой…
Ши Си очнулся от задумчивости и сказал Чэну Юаню:
— Надеюсь, однажды эти слова прозвучат в твою честь.
Чэн Юань опешил — такого благословения он не ожидал.
— Хорошо, — смущённо сказал он, почесал затылок и добавил: — Спасибо.
***
Карета остановилась у дома Ло, и служанка почтительно сказала:
— Бяо-сяоцзе, мы приехали.
После применения техники «сжатия костей» силуэт Ши Си стал заметно тоньше. Бледными пальцами он приподнял занавес, и сошел с подножки. Снежно-белое платье беззвучно скользнуло по ступеням. Он поднял взгляд и спокойно посмотрел на бирюзовые черепицы и высоко взлетавшие карнизы.
Дом Ло был огромен. Ши Си как раз прикидывал, с чего начать поиски нужных людей, как с другой стороны послышался придушенный шепот Чэн Яо, строящего козни:
— Быстро, принеси мне второй костыль.
— А? Да-гунцзы, зачем вам еще один костыль? — растерялся стражник.
Чэн Яо раздраженно пнул его:
— Сказано — ступай!
— Д-да, — торопливо ответил вспотевший от страха стражник и вскоре уже вернулся с запасным костылем.
Чэн Яо холодно фыркнул, подставил под упор и здоровую ногу, и изобразил на лице выражение терпеливой муки. Побледнев, опираясь на два костыля, он, весь из себя потерянный, заковылял внутрь.
Ши Си цокнул языком. Похоже, он собрался разыграть перед Ло Хуайюэ спектакль, давящий на жалость.
Ши Си едва заметно улыбнулся, приподнял подол, и поманил его рукой:
— Бяо-гэ, подожди, войдем вместе.
Чэн Яо онемел. «Ши Си, тебе воду в голову залили что ли?!»
Его передернуло, жилка на виске вздулась:
— Болен — иди лечись!
Он, опираясь сразу на два костыля, стрелой отпрыгнул в сторону, будто за ним гнался призрак.
Разумеется, Ши Си тоже не собирался упускать удобный случай приблизиться к Ло Хуайюэ и двинулся следом. Но стоило ему ступить на первую ступень, как у-фужэнь перехватила его за локоть.
— Сяо Жун, куда это ты? Женская половина идет отдельно, — тревожно сказала она.
— А… хорошо, — ответил Ши Си.
Он пошел за у-фужэнь. Одной рукой он поправлял жемчужные шпильки у виска, другой приподнимал подол, перешагивая через ступени. Пройдя извитую галерею и войдя в сад, он сразу притянул к себе все взгляды.
Спустя столько месяцев он снова столкнулся с столичными знатными дамами. Ветер тронул прядь у виска и полы рукавов; Ши Си чуть приподнял подбородок и улыбнулся ярко и безупречно.
Как только Ло Вэньяо впал в беспамятство, Юньгэ будто «выправилась» и стала прежней, такой, какая встретила его в первый день: шелк и драгоценные камни, румяные красавицы, веера и платочки, и внимательные взгляды, скользящие по нему сверху донизу.
В доме Ло давали большой прием, и по всем правилам центром молодежи должна была стать Ло Хуайюэ. Ее называли небесной красавицей Юньгэ, за ней тянулась слава, она всегда была окружена поклонением. Но сейчас у Ло Хуайюэ было мерзкое настроение, и участвовать во всем этом спектакле ей не хотелось совсем.
Когда к ней, побледнев и опираясь на два костыля, подтащился Чэн Яо, она, глядя на своего друга детства, вдруг ощутила столько смешанных чувств, что и не разобрала, что именно испытывает.
— Хуайюэ, что мне сделать, чтобы ты простила меня?
Ло Хуайюэ невольно усмехнулась. В голосе зазвучала горечь, а глаза покраснели:
— Помоги мне, Чэн Яо.
У Чэна Яо участилось дыхание:
— Чем помочь, говори скорее. Я на все согласен ради твоего прощения.
Ло Хуайюэ горько рассмеялась, голос сделался глухим:
— Говорят, мое происхождение это ошибка. Я не верю. Я думала об этом все эти дни. Думала до головной боли. И все равно не верю. Не верю, — повторила она, слезы дрогнули на ресницах, а в глазах промелькнула то ли растерянность, то ли болезненное упрямство. — Я хочу съездить в старый дом моих родителей. Хочу увидеть, что это было за вещь, которую они когда-то выменяли ценой собственной жизни в даосском святилище Линсюй-Я.
http://bllate.org/book/12507/1113871
