После того как всплыла история с Линцяо-дань, Ло Вэньяо пришёл в ярость и молнией прошёлся по всем дворцам знати Юньгэ, велев перерыть лекарственные кладовые и кухонные записи. Несколько дней подряд город стонал, кровь текла рекой, а казни шли одна за другой.
Уйдя с Чжи-нюй-фэн, Фан Юйцюань прятался за городской чертой и украдкой наблюдал за происходящим. Лишь когда Ло Вэньяо расправился с партией Вэй Цзинланя, он впервые с облегчением выдохнул. Вернуться в Цюэ-ду хотелось до одури, однако кража Фусан пока не раскрыта, и уезжать нельзя.
В Шэнжэнь-сюэфу тоже было шумно. Из Гуйчунь-цзюй вытащили тех учеников, кого держали там в свиных клетках, и срочно провели для них повторный отбор, но вышло слабовато: только один прошёл в отделение «бин», остальные же оказались на уровнях «дин» и «у». Чжанши-гугу нахмурилась, положила кисть и тяжело вздохнула.
Внизу было слишком громко и неспокойно, поэтому эти дни Ши Си оставался на вершине горы рядом с Цзи Цзюэ. Тот приехал в Юньгэ ради Тяньцзы-чу, однако после того, как Ши Си открылся ему как шицзы, интерес к делам города почти угас, и вмешиваться в них он не собирался. Большую часть времени он разбирал дела школы Инь-Ян и Цинь. Должность главы школы действительно тянет за собой много забот — по крайней мере, Ши Си ни разу не видел, чтобы синяя птица-вестница хоть минуту отдыхала.
Синяя птица была соткана из стихии Дерева, ведь Ветер — одна из форм Дерева. Голоса, что она приносила, мог слышать только Цзи Цзюэ.
Вообще-то Моцзя уже придумали вещь наподобие телефона, но за пределами Люцзина её так и не запустили. Сто Школ не желали отдавать связь в руки Моцзя, а Минцзя выступала против особенно яро, поскольку они слишком хорошо понимали, каким острым мечом является простое слово, и не могли позволить государству Ци контролировать средства информации, обладая способностью называть оленя лошадью и переворачивать чёрное с белым. Когда царский дом Ци пытался разослать Хунцзин (подобие телефона) по четырём странам, их повсюду отвергли. Высокие мастера и без того умеют передавать голос, а низшие не настолько крепки умом и легко поддаются промыванию мозгов. И всё же, если академия Цзися будет построена и школы перестанут бодаться между собой, Хунцзин может и пригодиться.
Ши Си игрался с Хунцзином в Цзигуань-чэн, но ничего интересного не нашёл: созваниваться было попросту не с кем. Название Хунцзин происходит от «передачи писем дикими гусями». Изначально Моцзя хотели назвать его «Дикий гусь», но поскольку он был похож на маленькое зеркальце, название изменили на «Хунцзин».
— Ты правда каждый день разгребаешь столько дел? — спросил Ши Си, глядя, как синяя птица слетает с пальцев Цзи Цзюэ. Птица с хвостом цвета нефрита взмыла ввысь.
— Угу, — ответил Цзи Цзюэ. — В основном это всё ещё Цинь.
— Цинь? Неужели у тебя там настолько большая власть?
Цзи Цзюэ легко улыбнулся, кивнул и ровно пояснил:
— Если бы я не жил на Инин-фэн, то после смерти кронпринца в Цинь на престол бы возвели меня. Я хоть и седьмой сын, но остаюсь единственным законнорождённым сыном императрицы.
— Тогда неудивительно, — сказал Ши Си.
Однако Цзи Цзюэ не придавал этому значения. Взгляд у него стал задумчив, а голос тише:
— Эти дни тебе снятся кошмары?
— Откуда ты знаешь? — удивился Ши Си.
С той ночи, когда ему приснился Ду Шэнцин, он всякий раз проваливался в тревогу, едва закрывал глаза.
— Когда видишь кошмары, ты дрожишь, — улыбнулся Цзи Цзюэ.
Ши Си промолчал. В эти дни Цзи Цзюэ ходил в простых одеждах. На нём было чёрное, блестящие волосы рассыпались по плечам. Он взял чайник и налил Ши Си чашу успокаивающего чая. Тот только вдохнул, и понял по запаху, что это какой-то редкий сорт чая.
— Если будет страшно, приходи спать ко мне, — сказал Цзи Цзюэ.
— Не страшно, просто муторно, — Ши Си отпил полчашки, поднял глаза и спросил: — Ты видел Ду Шэнцина?
— Ду Шэнцин? — Цзи Цзюэ покачал головой. — Нет. Он пропал десятки лет назад.
— Понятно.
Ши Си не стал говорить, что это его родной отец. Никакого сыновнего чувства у него не было, и признаваться в том, что этот безумец его отец, смысла не было тем более. Он сжал чашу, подумал и произнёс:
— С тех пор как я приехал в Юньгэ, мне неспокойно. Может, у тебя есть какие-то нити, связанные с Ду Шэнцином? Расскажи.
Цзи Цзюэ посмотрел на него, не удержался от улыбки и, вздохнув, бессильно сказал:
— Сначала стань Святым, а потом уже ищи с ним ссоры, хорошо?
— Недооцениваешь, да? — пробурчал Ши Си.
Цзи Цзюэ увидел, что он серьёзен, убрал улыбку и тихо уточнил:
— Ты действительно хочешь понять, кто такой Ду Шэнцин?
— Хочу.
Цзи Цзюэ постучал пальцами по краю стола, собрался с мыслями и заговорил:
— Ду Шэнцин — человек, который суров к другим, но к себе он ещё строже.
— Значит, слухи о том, что он убил отца и мать, правдивы?
— Да, правдивы.
Он помолчал и продолжил уже совсем ровно, словно раскладывал свиток:
— Первую половину жизни Ду Шэнцина можно назвать великой добротой. Он родился в бедности, родители обращались с ним плохо и за пригоршню серебра продали землевладельцу в качестве «мясной овцы». Позднее стал проявляться его дар, и его спас наставник. Он был принят в виде исключения в местную академию. Однако в день начала учёбы родители заперли его в свинарнике, а вместо него отправили старшего брата. Он пробыл в свинарнике три года, и когда его наконец спасли, он умолял на коленях не наказывать его родителей и брата.
— Это Ду Шэнцин? — недоверчиво переспросил Ши Си. — В него демон вселился, что ли?
— Он не был слепо почтителен, — мягко сказал Цзи Цзюэ. — Просто, раз жушэны велят чтить родителей, он доводил сыновнюю почтительность до абсурда.
Потом он перечислил дела, известные на пять государств:
— Он сделал много хорошего, и громче всего звучат истории о том, как он кормил ястреба своим мясом и спасал город кровью из собственных вен. Дунцзюнь рассказывал, что сто лет назад в Вэй была такая нужда, что ели детей соседей. Земля стенала. Пять государств называли Ду Шэнцина человеком великого добра и сострадания, готовым отдать себя. Но Дунцзюнь сказал, что у него от начала до конца не дрогнул на лице ни один мускул. Он умел злиться, унижаться, ненавидеть, но по сравнению с тем, чего он хотел добиться, эти чувства для него ничего не значили. Именно поэтому его поведение многим кажется как будто… двойственным. Он терпел ветер и мороз, переносил унижения и побои, предательство и клевету, но не отступил от доброго намерения. Всем отвечал добром за зло, терпел до последнего, позволяя брать у себя всё, что просят. А потом, когда он уже снискал уважение и любовь всей Поднебесной, когда даже родители, тронутые его человечностью, стыдились и хотели возместить ему тысячами благ, Ду Шэнцин изменился. В ту дождливую ночь он вырезал весь дом. Он убил не только отца с матерью и старшего брата, но и учителя, который когда-то разглядел в нём дар. Говорят, он сорвался в безумие. Но я скорее полагаю, — Цзи Цзюэ едва заметно спокойно улыбнулся, — что Ду Шэнцин понял: прежняя дорога не ведёт к обожествлению, и потому ему нужен новый путь. На него нельзя смотреть глазами обычного человека. Да, он человек, у него есть чувства. И в то же время он способен ради цели не считаться ни с какими чувствами. Каждое его действие связано не с эмоцией, а с задачей.
Ши Си закрыл глаза и прижал ладонь ко лбу. Одних этих нескольких фраз хватило, чтобы понять, насколько сложно ему будет убить отца. Но если он не убьёт Ду Шэнцина, тот, увидев, насколько сын вырос, не оставит его в живых. Во сне взгляд его безумного отца был таким же холодным и ядовитым, как у змеи.
— Не удивительно, что он сумел выскоблить Юньгэ до пустоты, — вздохнул Ши Си.
Маска «двуликого человека» у отца лишь кажется расколом. На деле его даосское сердце не менялось никогда: всё это время он держался одной-единственной цели. Но кто в это поверит?
Во сне Ду Шэнцин выглядел обаятельным конфуцианским щёголем, он шутил и заигрывал с наложницей, и казался даже мягкосердечным. Но стоило вспомнить, какой он на самом деле, как становилось по-настоящему страшно.
Цзи Цзюэ не ожидал, что Ду Шэнцин всерьёз взволнует Ши Си. Он наклонился ближе и тихо успокоил:
— Я ехал в Юньгэ, допуская, что придётся столкнуться с Ду Шэнцином. Оставь его мне. Я убью его. Не бойся.
— Ты сейчас в силах убить его?
— Наполовину уверен. Рискнём.
— Ты прорвал шестую ступень школы Инь-Ян?
Цзи Цзюэ кивнул.
— Почти.
Ши Си снова внимательно посмотрел на него. Возможно, тому виной влияние сна. Там он был младенцем перед лицом Ду Шэнцина и не мог даже пошевелиться. Святой шестой ступени убьёт такого младенца легче, чем муравья.
Сейчас в мире лишь трое тех, кто прорвал шестую ступень. Сюй Дие-фужэнь спит в даосском Ухэю-сян; про ужасы Дунцзюня Ши Си наслушался ещё в Цяньцзинь-лоу; безумие Ду Шэнцина в Юньгэ уже тоже понятно. Среди тех, кто сломал шестой рубеж, нет ни одного простого человека. Что же пережил за эти шесть лет — и за двадцать с лишним по ту сторону — сам Цзи Цзюэ? Взгляд Ши Си легко скользнул по его лицу, от плавной линии густых бровей к прямой переносице и к четко очерченным губам.
Цзи Цзюэ перехватил этот взгляд, и развеселился.
— У меня на лице что-то?
Ши Си покачал головой.
— Ничего. Просто думаю… ты и правда невероятный.
Цзи Цзюэ на миг растерялся. Его хвалили много раз, и слова, повторённые тысячу раз, обычно не трогают. Но сейчас он не удержал улыбку.
— Если ты вернёшься со мной на Инин-фэн и пробудешь там подольше, ты тоже сможешь этого достичь.
Хрупкое, поднятое было настроение снова рассыпалось — воспоминания о безумном отце и матери сделали своё дело. Ши Си вздохнул, сник и опустил голову на стол. Из-под простого белого рукава школьной формы Шэнжэнь-сюэфу виднелась тонкая рука; он не заметил, что рядом стоит недопитая чашка.
— Эх. Голова гудит.
Цзи Цзюэ коснулся его щеки.
— Не лежи так, будет только хуже.
Чашка опрокинулась от движения руки Ши Си, мутно-жёлтый чай мгновенно разлился по полу, затекая под стол и заливая чёрные волосы Цзи Цзюэ, склонившегося над ним. Его ладонь ещё касалась лица Ши Си, ее кожа была прохладная и мягкая, и от этого он опустил ресницы, а выражение его лица слегка изменилось. Он даже не заметил, что намочил рукав.
Ши Си спохватился первым и резко выпрямился.
— Волосы!
В прядях застряли буро-жёлтые листочки. К счастью, сегодня на нём было не белое, а тёмное, и мокрое пятно было почти не видно. Для магов Ста Школ такая мелочь решается одним щелчком пальцев, но Ши Си почему-то испытывал неловкость.
— Позволь, я помогу тебе очистить их.
Цзи Цзюэ, не отрывая от него взгляда, сказал:
— Хм.
Ши Си осторожно подхватил тяжёлые пряди. В Цяньцзинь-лоу Сюй Пинлэ казался человеком из иного века, но после расставания он вернулся к облику Цзи Цзюэ. Так и должно для Инин-фэн — длинные волосы, строгий облик. Шесть лет назад, когда он шептал прощание у самого его уха, его волосы скользнули по коже, и Ши Си показалось, будто их холод прожигает его насквозь. Теперь, когда он коснулся их рукой, они и вправду были холодны, как вода, и будто ускользали из пальцев.
— Ты говоришь, мне лучше дождаться, пока я стану Святым, — шёпотом произнёс Ши Си. — Но стоило мне попасть в Юньгэ, как возникло такое чувство, будто убить его — моя судьба.
Вэй Цзян убила отца и мать, Ду Шэнцин убил отца и мать. Он их единственный сын. Это что, пробуждение крови?
Цзи Цзюэ, придерживая его руку, позволял ему теребить свои волосы, и с лёгкой улыбкой мягко сказал:
— Тогда я оставлю тебе смертельный удар. Убьёшь его сам.
— Не нужно, — ответил Ши Си и слегка улыбнулся.
— Почему тебя мучают кошмары?
— Не страшно. Наверное, потому что сразу после рождения Вэй Цзян воткнула в меня шпильку. Эти дни в Юньгэ льёт, вот и поднялись плохие воспоминания.
Цзи Цзюэ нахмурился.
— Шпильку?
— Она взяла меня на руки и попыталась убить. Шпилька вошла в грудь. Сердце у меня выросло криво, поэтому я и выжил.
— Шрам ещё болит?
— Раньше было терпимо, а вот в Юньгэ почему-то стало не по себе.
— Обычная шпилька после заживления не даёт боли через годы, — тихо сказал Цзи Цзюэ. Он поднял руку и обхватил его запястье. — Дай посмотрю.
http://bllate.org/book/12507/1113856
