Во второй половине ночи над Юньгэ пошел дождь. Капли падали на бамбуковые карнизы, оставляя зеленые полоски и через миг срывались вниз россыпью бисера.
Ши Си, лежа головой на столе рядом с Цзи Цзюэ, слушал шорох кисти по бумаге и незаметно заснул. Он не любил спать с кем-то в одной комнате, однако тело давно помнило близость Цзи Цзюэ, его запах и спокойное дыхание.
В ту ночь Цзи Цзюэ, держа кисть на весу, писал письмо домой и разбирал дела Цинь, а Ши Си спал на другой стороне стола. В полудреме ему померещились годы в Цяньцзинь-лоу. В те дни, когда он работал у Хуан-лао в гробовой лавке, чаще всего он слышал глухой отклик ударов по дощечке-гонгу: ее звук расходился во все стороны и означал траур. В лавке было много древесины; сырые от влаги доски пахли, и этот запах смешивался с дымком благовоний, рождая строгую, горькую ноту.
Тук. Тук.
Тук. Тук.
Четыре знакомых удара звучали у самого уха, и сон становился все беспокойней. В тусклом свете дождя лавка расплылась и превратилась в лиловый боковой покой, выдержанный в старинном стиле. Тонкая зеленая лиана протянулась к пеленкам и легко поддела его ножку, белую и крохотную, как у редьки.
Из света к нему неторопливо подошла красавица в нефритово-зеленом одеянии. Она коснулась его щеки и почти шепотом, словно говоря сама с собой, произнесла:
— Жизнь упрямая штука. Даже такая глубокая рана от шпильки в груди не смогла убить тебя. Что ж, не зря ты наследник престола Вэй.
В покоях был еще кто-то. Он сидел за ширмой, и лица было не разобрать. Красавица в зеленых одеждах повернулась, взгляд ее смягчился, и она, сладко и почтительно, с любовью спросила:
— Ду-лан, оставим ему жизнь? Четыре удара по дощечке, знак траура, уже прозвучали, и во дворце знают, что шицзы умер. Мы своего добились. У маленького носик в тебя… рука не поднимается.
Ду Шэнцин был красив, нежен и умел с женщинами, и славился на все шесть провинций. Помимо Вэй Цзян у него было немало наложниц, и просто влюбленных в него девушек. В молодости его женщины жили едва ли не во всех пяти государствах.
Он вышел из-за ширмы. Во сне Ши Си впервые разглядел лицо собственного отца — Святого шестой ступени. На нем был высокий венец и длинное темно-пурпурное одеяние с узором облаков и чи-драконов*. В руке он держал костяной складной веер. Черты лица у него были тонкие и благородные, уголки губ хранили тень улыбки. Младенец действительно был на него похож: у них были одинаково вылеплены нос и рот. Прямая переносица, чистые линии, как будто выточенные из горной яшмы, и губы, которые словно улыбаются вперед слов.
*Чи-дракон (螭龙, chīlóng) — рогатый или безрогий юный дракон в орнаменте древнекитайских ритуальных предметов и одежды; чаще изображается как изящный, змееобразный дракон без рогов, символизирует благородство и защиту.
Ду Шэнцин протянул руку, ввел тонкую струйку ци в центр его лба, и игриво сказал:
— Лю-лю, когда это ты стала такой сердобольной?
Красавица смутилась и ответила:
— Я подумала, что это ведь твой первый ребенок.
Ду Шэнцин коротко, многозначительно усмехнулся и произнес:
— Он не только мой первый ребенок, но и последний.
Однако, прищурившись и обследовав его море сознания, он больше не улыбался. Он долго смотрел на младенца, потом кончиком костяного веера постучал по ножке колыбели и медленно сказал:
— Я полагал, что мой ребенок, даже если при рождении и не снизойдут небесные знамения, а его дарование не сравнится с ци-хуанзы царства Цинь, по крайней мере окажется одним из лучших в Вэй. Но такого не ожидал... Может, таланты Вэй Цзян подвели?
Он криво усмехнулся. Вежливый блеск из глаз не исчезал, но в самом взгляде теплилась беспричинная жестокость.
— Точно, подвели. Вэй Цзян тупа и бездарна, и даже моего единственного ребенка потянула за собой, превратив в ни на что не годного человека.
— Маленький шицзы — обычный человек? — изумилась женщина.
Ду Шэнцин отвернулся, словно ему не было на что смотреть.
— Да.
Она служила ему много лет и сразу поняла: настроение у господина скверное. Если бы шицзы родился с ярким даром, его можно было бы оставить рядом и растить как оружие. Но он пошел в Вэй Цзян, а это значит, что с даром у него туго, и с разумом вряд ли лучше. Вэй Цзян вспыльчива и безнравственна, увлечена дурными путями и, кроме крови императорского рода Вэй ничем не примечательна. При этой мысли женщина в изумрудных одеждах перестала находить ребенка в свертке милым и прекрасным, как нефрит и снег.
— Ду-лан, убить его? — спросила она и подняла лиану, тонкую, как змейка. Лиана скользнула вверх и охватила младенческую шею.
Имя Ду Шэнцин гремело на все шесть провинций, и он еще никогда не проигрывал в вопросах таланта. Рождение никчемного сына было позором жизни.
Он долго всматривался в него, цокнул языком и будто хотел всплеснуть руками, однако даже в такой живой мимике проскочила тень мрачной злости.
— Не надо, — покачал он головой. — Оставь его, пусть живет как придется. Мне еще идти в императорские усыпальницы Вэй, и я не желаю носить на себе ярлык «нелояльного».
— Хорошо, — откликнулась она.
Лиана вернулась. Она посмотрела на беленького спящего младенца и вздохнула. Она действительно любила Ду Шэнцина и тоже хотела родить от него ребенка. Однако он, при всей видимой мягкости, на деле был совершенно безжалостен. В первую же ночь он честно сказал ей, что у него не будет собственных детей, а если и будет, то лишь для того, чтобы однажды умереть «в положенный срок».
У Ду Шэнцина была редкая красота, огромная сила и неудержимые амбиции, но полюбила она его не за это. Больше всего ее трогало его фанатичное упрямство, с которым он держался одной идеи. Он шел путем конфуцианца и сумел прорваться в Цзюньцзы-цзин, а это означало, что прежде он был человеком предельно добродетельным. Он странствовал, легко влюблялся и легко расставался, но каждая связь была по согласию, и он никого не обманывал. Он помогал бесчисленному количеству людей и творил бесчисленные добрые дела; саму Лю Цунлин он однажды вытащил с пыльного перекрестка в Фаньду.
Никто не вправе отрицать ясную и светлую первую половину его жизни. Что же до тех, кто кричит «Ду Шэнцин сбился с пути», то для Лю Цунлин это звучало смешно. Он никогда с пути не сворачивал, потому что с трех лет, как научился складывать иероглифы, выбрал единственную дорогу и шел по ней неумолимо.
«Если для того, чтобы стать Святым и божеством, нужно быть добродетельным, значит, я буду самым добродетельным под небесами», — сказал он однажды в Хун-лоу, слушая дождь. Он повернул голову и улыбнулся ей краешком губ, и у нее едва не выскочило сердце. Он выпил немного вина, наклонился к ее шее и прошептал: «Они говорят, что я иду по кривой дорожке. Какая нелепость. Я иду одной дорогой уже двести лет, ни на шаг не изменяя ей. И они еще смеют говорить, что я куда-то не туда свернул?»
Жизнь Ду Шэнцина выглядела будто разломанной пополам. Кровопусканием он спасал людей, своим телом кормил ястреба, собственной жизнью держал оборону города. А после этими же руками убивал отца и мать, закапывал тела, варил гу для яда и живьем сдирал кожу с детей.
Многие решили, будто у Ду Шэнцина случился откат в практике, и он обезумел. Однако Лю Цунлин знала его слишком хорошо. У всего, что он делает, есть единственная причина: это приближает его к становлению божеством. Он калечил себя, спасая других, и ему не была нужна ничья благодарность; тем более он не станет считаться с чужой ненавистью и проклятиями, когда убивает.
Вэй Цзян торговалась с тигром за шкуру и ошиблась в выборе человека, поэтому закономерно получила расплату за собственную глупость.
Лю Цунлин не дотянула один шаг до святости, поэтому в ней оставалось немного жалости. Когда Ду Шэнцин обнял ее за талию и повел из боковой комнаты, она оглянулась на ребенка в пеленках. Мальчик спал тихо и послушно, кожа у него была белая, как снег. На груди чернела глубокая рана от шпильки — «подарок» безумной матери… а теперь еще и отец отвернулся и бросил его в Юньгэ. Он родился шицзы государства Вэй, а судьба у него хуже, чем у нищего.
Жалко его. Но кого винить? Пожалуй, только его посредственность и отсутствие дара.
…Ши Си резко проснулся. Холодный пот выступил на лбу, грудь пронзила резкая боль. Лицо Ду Шэнцина уже расплывалось в памяти, хотя те глаза, что остаются мрачными даже в улыбке, он помнил до мелочей.
Прохладный утренний свет лег на плечи. Он повернул голову, и понял, что уже где-то полдень. Цзи Цзюэ рядом не было, но в комнате все еще держался его холодный, сдержанный след. Значит, он просидел здесь всю ночь и ушел совсем недавно.
Ду Шэнцин, Ду Шэнцин… После возвращения в Юньгэ все, с чем Ши Си сталкивался, заставляло ставить к имени этого человека знак равенства со словом «безумец». Сейчас образ этого безумца постепенно обретал четкие черты.
Ши Си коснулся левой стороны груди. Там, где сердце, у него остался след от той самой шпильки. Даже теперь, если тронуть, кольнет легкая боль. Можно себе представить, как сильно Вэй Цзян хотела его убить…
По всем правилам, шицзы государства Вэй должен бы считать Юньгэ родным домом, и ему должно быть больно наблюдать, как его дом увядает и рушится.
Но из-за таких родителей Ши Си пока не испытывал ни к Вэй, ни к Юньгэ ровно никаких чувств.
http://bllate.org/book/12507/1113855
