— Хуайюэ, после письменного испытания всех поведут на Линси-тай. Подожди меня на задней горе.
При ее положении можно было без труда найти жениха и получше, и поталантливее. Желающих жениться в Юньгэ как рыбы в реке, а она выбрала маленького друга детства, который по всем статьям едва ли тянет на выдающегося. Неужели и правда все это ради чувства, выросшего со временем?
Нет, скорее так: раньше ее просто никогда не любили так горячо и упорно.
Ло Хуайюэ до сих пор помнила слова няньки: «Когда сяоцзе родилась, лао-е* с фужэнь только глянули, разочарованно покачали головой и ушли. Больше не пришли».
*Лао-е (老爷) — почтительное обращение к хозяину дома, старшему господину.
Почему разочарованно? Она недавно появилась на свет, пуповина только перерезана. Что она успела сделать не так? И лишь в день, когда родился Ло Хуаньшэн, она увидела на лице отца слезы радости и сложнейшую гамму чувств. И тогда она поняла, что ее врожденная вина — это пол.
Какое безумие. Юньгэ столица Вэй, два великих конфуцианца на четвертой ступени, Сяньгуо-цзин, и при этом в доме культ сыновей.
Еще нелепее было то, что у ее брата талант редкостный, будущий Святой конфуцианцев, а у нее самой не оказалось ни капельки дара. В детстве она училась изо всех сил, готова была по десять с лишним ши-чэн* не есть и не пить, лишь бы выучить книгу наизусть, думала, что если голова не слишком-то светлая, то трудом дотянется. Но дар оказался жесток, и все труды и слезы уходили в песок.
*Ши-чэн (时辰) — традиционный двухчасовой интервал, сутки делятся на 12 ши-чэн (цзы 23:00–01:00, чоу 01:00–03:00, инь 03:00–05:00 и т.д.).
Потом Ло Хуайюэ все для себя решила. Жизнь коротка, раз не пробиться на вершину, значит, жить надо так, как хочется. В детстве ее давили холод старшего брата, пристрастия родителей и собственная тупость, и она выплакала не один таз слез. Повзрослев, она решила, что больше не даст никому доводить себя до такого.
Чэн Яо забыл про ее день рождения, не подготовил подарок, еще и поссорился с ней. Она разозлилась до истерики, психанула и выпросила брак прямо в Цзиншэн-дянь. Когда она поднялась после благодарственного поклона и оглянулась на мертвенно-бледное лицо Чэн Яо, в груди поднялась сладкая волна мстительного удовлетворения.
Правда, очень скоро она пожалела, но вместе с сожалением пришла и обида. Если бы Чэн Яо не доводил ее, ничего бы этого не случилось. Это все он виноват!
В ту ночь, когда в родовом храме они с братом разругались в клочья, Ло Хуайюэ чувствовала себя самым обиженным человеком на свете. Сколько лет на нее смотрели, как на мебель, а теперь с чего вдруг они все решили вмешиваться в ее брак? За кого хочет, за того и выйдет.
Итог у ее каприза оказался прост: теперь она и вправду оказалась верхом на тигре и обязана выйти за Вэй Чжинана.
Рассказывали, что, когда Вэй Чжинан услышал о помолвке, будто бы лишился чувств от злости, с вздыбленной гривой выбрался с постели, как страшный дух, и готов был ее убить.
— Ло Хуайюэ, я что, спровоцировал тебя тем, что я дуаньсю?! Ты чокнутая, прочь от меня подальше!
А Ло Хуайюэ думала только о том, как досадить Чэн Яо, и вовсе не задумывалась, с кем связалась.
По правде говоря, из всех участников этой истории меньше всего выбора было не у нее, а у Вэй Чжинана. Его ситуация была похожа на ситуацию Ло Хуайюэ: он жаждал отцовского признания, а в глазах Жуй-вана существовали только старший и третий принцы.
Его почитание и страх перед отцом доходили до слепой сыновней покорности. В конце концов он сжал зубы, проглотил горечь и принял эту свадьбу. Он завел целую ораву любовников-мальчиков, рассчитывал жить с Ло Хуайюэ раздельно и не иметь с ней ничего общего, но Ло Хуайюэ, как оказалось, уже не собиралась обращать на него внимания вообще. Сейчас в голове у нее была только одна мысль: сбежать с Чэн Яо и сыграть свою свадьбу самим.
— Сяо Ни, подожди здесь сестру и никуда не уходи, ладно? — Сегодня Ло Хуайюэ была в гранатово-красном платье, и ее длинные, черные волосы были перехвачены золотой шпилькой в виде феникса. Меж бровей, как у новобрачной, виднелась крошечная точка киновари. При всей этой торжественности ее красота светилась еще ярче.
В этот раз она повторила старый прием: под предлогом прогулки с младшим братом Ло Хуаньшэном оторвалась от домашней прислуги.
Ло Хуаньшэн послушно кивнул, и Ло Хуайюэ улыбнулась. Казалось бы, при культе сыновей она должна бы ненавидеть брата, но жизнь у него с рождения была слишком тяжелой, и ненависть в ней не поднималась. С самого рождения он то и дело заболевал, каждый месяц ходил по краю смерти. Его детское имя — Сяо Ни, «маленький утопленник». Когда он только родился, даже лежа на постели, он был сине-лиловый, дрожал, а кожа покрывалась влагой и холодом, как будто у утопленника. В Ло-фу решили «лечить ядом яд», так к нему прозвище и прицепилось.
Каждый раз, вспоминая, как девять лет назад грудной младенец от удушья высовывал язычок и тянул шею, Ло Хуайюэ холодела изнутри. На второй год симптомы немного отпустили, но у Ло Хуаньшэна ни с того ни с сего стали появляться кровавые полосы на коже. На третий год он потерял голос. На пятый и вовсе перестал ходить. В ту длинную пору неподвижности он и пристрастился к чтению.
Ло Хуайюэ вынула из рукава сладости, наклонилась и мягко заговорила:
— Сяо Ни, если в Ло-фу спросят, куда я ушла, скажи, что стало скучно, и я спустилась в город. Поможешь цзе-цзе в этот раз, и цзе-цзе будет свободна.
Ло Хуаньшэн взял лакомство, чистые черные глаза блеснули, он кивнул.
Ло Хуайюэ усмехнулась, не стала больше обращать внимания на немого брата, приподняла подол и легкой рысью побежала в сторону запретной задней горы.
Мальчик зажал ягоду во рту, сам нашел камень, сел, вынул из пазухи новый романчик из Юньгэ и спокойно принялся читать. Он давно привык к одиночеству и к тому, что все время принадлежит только ему.
…А тем временем на Линси-тай в Шэнжэнь-сюэфу юные ученики, еще утром окрыленные успехом на письменной части, на проверке дара один за другим разбивались вдребезги. О цзя-юань речи вообще не шло: за все утро, из пятидесяти с лишним человек, не появился даже один ученик для и-юань.
— Это что за дела? — Фан Юйцюань, как человек Шэньнун-юаня, даже растерялся и, хмурясь, пробормотал: — Мы же в Юньгэ, столицы Вэй, так неужели нельзя отобрать хоть несколько человек в и-юань?
Ши Си слабо представлял себе разброс талантов у культиваторов пяти государств, поэтому наклонился к нему и спросил:
— Как ты думаешь, какой порог у и-юань в Шэнжэнь-сюэфу?
— Лет в пятнадцать войти в конфуцианство, — пожал плечами Фан Юйцюань. — Я сам в пятнадцать вошел в первую ступень Нунцзя, Курун-цзин. — Он пригладил свой хвост и притворно скромно добавил: — Но в Шэньнун-юань я вовсе не в числе лучших. Самородки начинают постигать Дао еще до десяти. И вообще, войти на первую ступень не трудно, трудно потом подниматься. Между первой и второй уже пропасть, а про третью и говорить нечего: шифу говорит, что именно с третьей начинается настоящий рубеж. Многие одаренные дети входят лет в десять–пятнадцать, а третью пробивают только к сотне. Еще больше тех, кто так и умирает у порога. Возьми ваших даосов: прошел Цзиньдань, и уже уважаемый чанлао, будто сам заново на свет родился.
Чем дальше он говорил, тем страннее ему казалось государство Вэй:
— По идее, раз Вэй колыбель конфуцианства, то ваша столица должна кишеть талантами. Вассалов у вас сотни, страна огромная, каждого ребенка с рождения учат читать, это как жизненная обязанность. Даже если отбирать одного из десяти тысяч, годных ростков все равно должно быть много. А тут вон оно как, за целое утро не отобрали ни одного в и-юань!
Слова задели за живое и Ши Си. Он насторожился и внимательнее присмотрелся к списку прошедших. Вскоре заметил кое-что общее:
— Фан Юйцюань, тебе не кажется странным, что среди этих людей нет ни одного выходца из бедной семьи?
— А? Из бедной? — выпучил глаза Фан Юйцюань.
Он вырос в Цюэ-ду, холеным сыном ю-сяна, и бедняков почти не видел. Но основа государства Чжао — Нунцзя. Когда его приняли в Шэньнун-юань, первым дарованным иероглифом всем ученикам стало «минь», «сострадание»: ректор говорил, что пока растешь до Святого Нунцзя, смотри на Небо и Землю, следи за увяданием и ростом, за приручением зверя, а дальше поймешь, что главное — это сострадание природе. А с Фан Юйцюанем, золотой ветвью и нефритовым листом, о каком уж там сочувствии могла идти речь… наставник выколачивал понимание палкой, пока у него наконец не щелкнуло. Он понял, что сострадание Нунцзя применяется и к живым, и к мертвым, и к подъему и упадку всего сущего, и к судьбе отдельного человека.
Фан Юйцюань был невысок ростом. Он вытянул шею, оглядел всех пристально, и вдруг выдохнул с удивлением:
— Точно! Как будто тут сплошь из Юньгэ все! Что у вас тут в Вэй творится? Совсем другим дорогу перекрыли?
— Откуда мне знать, — медленно отозвался Ши Си.
Солнце поднялось высоко, и наконец объявили первого, кто прошел в и-юань. Это был скромно одетый юноша, в холщовой куртке, выстиранной добела. Башмаки были ему давным-давно малы, и прошиты иглой раз сто. Кожа пшеничная, волосы до плеч перехвачены пеньковой веревкой, черты неброские, ладони в мозолях от работы. Он стоял напряженный, но прямой, как палка, и на фоне золотых шапочек и нефритовых поясов из знатных домов выглядел чужаком.
Но как только Линси-ши высветил знак и-юань, все мажоры Юньгэ, что смотрели на него свысока, разом вытянулись с округлившимися глазами.
Несколько наставников Шэнжэнь-сюэфу, которые все утро хмурились, наконец чуть-чуть оттаяли.
Толпа зашевелилась, и посыпался шепот, злой и завистливый:
— Да как он вообще смог пройти в и-юань?!
— И правда, глядеть неприятно… где в нем хоть крупица от цзюньцзы?
— С какой стати?
Шептались украдкой, боясь, что кто-то услышит.
Чжанши-гугу протянула ему дощечку с именем и улыбнулась:
— Ван Сяоху, поздравляю. Добро пожаловать в и-юань Шэнжэнь-сюэфу.
Ладони у Ван Сяоху вспотели, он улыбнулся от радости. Протянув руку за дощечкой, он вдруг одернул ее, и сперва вытер пот о куртку. И только потом он решился принять табличку из рук чжанши-гугу.
— Ты это что, брезгуешь мной? — поддразнила она, чуть удивившись.
— Н-нет… — Ван Сяоху вспыхнул до ушей, и едва выдавил: — Я… боялся, что это вы побрезгуете моей грязной рукой.
Чжанши-гугу остолбенела, а потом расхохоталась. Она сама перехватила его за запястье и вложила табличку в ладонь. На фоне его шершавой, загорелой кожи ее рука казалась слитком топленого жира, а рукав был из тонкого шелка, светло-голубого, как ручей.
— Ван Сяоху, ты теперь наш ученик и-юань, — сказала она лукаво. — С таким даром самое время перестать стесняться.
Ван Сяоху улыбнулся неуверенно. У него не было денег на дорогу, и он вышел из деревни за три месяца, дойдя до Юньгэ пешком.
Ох, сколько же насмешек и косых взглядов он вытерпел по пути… мечта и ожидание сменились робостью и стыдом. Он постоянно думал о том, что все пялятся на его куртку и башмаки. Юньгэ зовет себя «городом цзюньцзы», здесь каждый напоказ любит изысканное имя, круги выстраивают по родовитости, варят вино и изящно разливают чай, сочиняют, рисуют, играют в вэйци и ведут утонченные беседы. Будто вот оно, единственно верное лицо конфуцианского благородного мужа... И всякий раз, когда Ван Сяоху говорил, что хочет поступить в Шэнжэнь-сюэфу, люди переглядывались и одинаково презрительно кривили губы. Он некрасив, родом из нищеты. Кто ж поверит, что такой станет учеником Шэнжэнь-сюэфу?
Почему так? Он был растерян. Конфуцианство и вступительные правила Шэнжэнь-сюэфу ведь не должны зависеть ни от рода, ни от лица. Ему всю дорогу было тревожно: казалось, что и здесь, как и в Юньгэ, людей сразу разбивают и ранжируют по родословной. Знатные вечно стоят выше всех, изящные и непорочные, а на него смотрят свысока, разыгрывая вежливых мужей... Однако все оказалось иначе. Наставники Шэнжэнь-сюэфу, увидев его дар, смотрели на него с тихим одобрением. И чжанши-гугу, красивая, как с картинки, тоже не держалась заносчиво и не давила.
Она взяла его за руку, улыбнулась по-доброму, как старшая, и сказала ободряюще:
— Я знаю, у тебя бедный дом. Сышу* и Уцин* ты зубрил на меже, между полевыми работами. Знаю и то, что от вашего селения до Юньгэ далеко, что ты пришел в Шэнжэнь-сюэфу учиться через тысячи ли, и знаю также, что это было тяжело. Столько лет ты ночами корпел над книгами при слабом свете, и не сдавался... Ван Сяоху, я желаю тебе поскорее вырасти в мастера и пробить вторую ступень у конфуцианцев, Чжоуюй-цзин.
*Сышу (四书) — Четверокнижие, канон конфуцианцев: Лунь юй, Мэн-цзы, Да сюэ, Чжун юн.
*Уцзин (五经) — Пятикнижие, пять классических канонов конфуцианства.
У Ван Сяоху защипало в носу, глаза налились слезами, и он робко кивнул:
— Угу.
Он и сам не понял, отчего его так пробрало. Наверное, потому что слишком много раз он сталкивался с насмешками и отказами, и к концу пути даже сам начал думать, что просто не потянет. Конфуцианство — учение мудрецов, дорога цзюньцзы, а в Юньгэ каждый уверял, что такой, как он, к слову «цзюньцзы» не имеет ни малейшего отношения.
…Фан Юйцюань боялся солнца, и, выдернув из пруда лист лотоса и надел на голову как шляпу. Оторвав стебель, он поглядел на все это круглыми глазами:
— Вы тут в Вэй чересчур скромные. Когда я в пятнадцать прошел Курун-цзин, по Цюэ-ду ходил как ван. Отец с матерью месяц гостей угощали. С чего он такой неуверенный?
— Почему ко мне вопросы? — Ши Си покрутил в пальцах персиковую веточку. — Я тут тоже впервые, что я знаю.
Он оглядел людей на Линси-тай и наконец понял, что неладно. Юньгэ — столица великого государства, и вековых домов должно быть много. У детей из знатных родов дар, как правило, не самый плохой. Но, сев на трон, Жуй-ван, видно, провернул какие-то махинации и вынудил многие старшие кланы перебраться в другие богатые края Вэй. В столице остались приближенные и ставленники Жуй-вана. Жуй-ван — обычный человек без дара к культивации, и держат его на троне того же поля ягоды.
Раз уж дара нету, начали мериться внешней формой. В Юньгэ нынче носят синее и белое, а фасон с широкими рукавами, словно у лесных отшельников-ученых.
К полудню и-юань приняла всего одного ученика, и лица у наставников Шэнжэнь-сюэфу становились все мрачнее. Ши Си как гостевой ученик стоял в самом конце очереди. Он еще думал при случае пустить пыль в глаза, но тут у одного из ребят посреди проверки дара что-то сорвалось. Линси-тай затрясся, земля пошла волной. Намечалось ЧП.
Беда пришла с задней горы. Через туман скользнул светлячок, опустился перед наставниками и передал весть о том, что произошло в запретном месте. За миг мрачные и без того лица великих ученых потемнели до оттенка свинцовой тучи; они стиснули зубы, вскочили и стремительно ушли. Чжанши-гугу тоже вскочила, побелела и, торопясь, распорядилась:
— Проверку остановить! Всем покинуть Линси-тай и ждать объявления во внешнем дворе!
Она поспешно ушла, оставив нескольких молодых слуг организовать отход учеников.
— Что случилось? — Фан Юйцюань с лотосовым листом на голове выглядел растерянно.
— Понятия не имею, — зевнул Ши Си.
Он уже успел поссориться с да-фужэнь из Аньнин-хоу-фу, с делегациями из вассальных стран тоже не сдружился, так что держался с Фан Юйцюанем. В недавней тряске лотосовую шляпу последнего порвало, и он, потянув Ши Си за собой, завернул к пруду сорвать новый лист. И тут ему пришло в голову блеснуть даром Нунцзя: прежде чем сорвать лист, он лег рядом и на полном серьезе спросил с помощью техники Ванъу-чжи-янь:
— Можно одолжить ваши листья?
Потом кивнул на воду:
— Согласились.
Ши Си хмыкнул про себя: «как же, согласились они… Ответ был «катитесь» вообще-то».
Они водрузили листья на головы, позевали и неторопливо вернулись во внешний двор. Не успели они переступить порог, как раздался знакомый голос:
— Это ты?
Спустя долгое время Ши Си наконец снова увидел шестого принца Вэя, Вэй Чжинана. На нем был темно-синий парчовый халат, черты лица у него были совершенно правильные, но долгие развлечения в сомнительных заведениях оставили во взгляде тень скрытой злобы и какую-то нервную одержимость. Он сидел, лениво откинувшись на скамье под галереей, а вокруг жались ван-нюй и ван-сунь из вассальных домов, стараясь ему угодить.
Однако Вэй Чжинана вся эта стайка «соловьев и ласточек» не занимала. Стоило Фан Юйцюаню войти, как взгляд принца, острый и цепкий, словно у орла, сразу приклеился к нему.
«…Вот же ж», — подумал Фан Юйцюань. — Небо открыто — не идешь, а в ад без ворот сам приходишь».
Он сжал пальцы, и лотосовый лист вмиг сложился, как бумажный зонт: лепестки опали и прижались к стеблю, превращая его в острейшее копье. Фан размахнулся и метнул стебель прямо в глаза Вэй Чжинану. Он и вправду говорил, что не будь это двор королевской столицы Юньгэ, давно бы выколол тому глаза.
— Сяо-мэйжэнь*, мы снова встретились, — лениво улыбнулся Вэй Чжинан. Он сложил веер и, выступая нетвердой, развинченной походкой, спустился по ступеням, желая узнать, как зовут его новую забаву.
*Сяо-мэйжэнь (小美人) — игривое обращение красавчик/красотка.
Но навстречу ему уже летела смерть с легким лотосовым ароматом.
— Осторожно, лю-хуанцзы! — побледнев, вскрикнул страж и выхватил меч, бросился наперерез, но это было лишним: стебель пронесся мимо. К счастью, это происходило на территории Шэнжэнь-сюэфу, где стоят в карауле юные слуги. Один из них, с руками как ветки, шагнул вперед и перехватил стебель, в котором бурлила убийственная сила. Лист все же чиркнул по щеке Вэй Чжинана, кожа натянулась и разошлась тонкой кровавой полосой. Жгучая боль звезданула по лицу, будто ему дали пощечину.
Вэй Чжинан потрясенно прикрыл рану ладонью. Страх схлопнулся, оставив злость, которую он выплюнул сквозь зубы:
— Маленькая тварь… ты посмел меня ранить?! Эй! Связать его!
Во всем Вэй немного найдется таких, кто осмелится смотреть на него косо, а уж так ударить и подавно. Сегодня он заставит этого щенка пожалеть. Мысли о том, как именно он будет ломать и позорить Фан Юйцюаня, яростно кипели в голове, но следующая, почти небрежная реплика слуги окатила его холодной водой.
— Дянься, позвольте представить: это сяо-гунцзы Фан Юйцюань из Шэньнун-юань, младший сын ю-сяна Чжао.
Вэй Чжинан так и застыл с рукой на щеке. В этих словах слышалось и осторожность, и предупреждение. В стенах Шэнжэнь-сюэфу вес Фан Юйцюаня заметно выше, чем у принца.
— Пойдем. Не будем тратить на этого безумца ни секунды, — поморщился Фан Юйцюань, дернул Ши Си за рукав и потянул прочь.
Ши Си, однако, задержал взгляд на Вэй Чжинане, будто что-то прикидывая. Взгляд принца тоже сместился, и наконец упал на стоящую рядом девушку в снежно-белых одеждах. В отличие от бравады Фан Юйцюаня, от Ши Си веяло спокойной, хрупкой отрешенностью. У стены, где плясали тени бамбука, он стоял с мягкой улыбкой, черные как омут глаза будто тянули к себе.
Даже дуансю Вэй Чжинан вдруг вздрогнул.
…На двор уже опускалась ночь, но дела на задней горе в Шэнжэнь-сюэфу так и не уладили.
— Видел этого психа? Вот почему я не хочу оставаться в Юньгэ, — мрачно сказал Фан Юйцюань.
— Ничего, — протянул Ши Си лениво. — Найдем вора, что покусился на Фусан, и ты сможешь вернуться в Цюэ-ду.
— Мы правда справимся? — вздохнул Фан, не слишком уверенно.
— Ты один вряд ли осилил бы, конечно, — спокойно ответил Ши Си. — А вот в паре со мной должен.
Фан поперхнулся, потом язвительно хмыкнул:
— Ого, какой самоуверенный. Должно быть, гремишь на все шесть провинций. Странно только, что твоего имени я ни разу не слышал.
— Это показывает, что круг твоего обзора неширок, — мягко улыбнулся Ши Си.
Фан Юйцюань закатил глаза и фыркнул:
— Давай, Ши Си, продолжай пускать пузыри. Доу-шу пару раз тебя похвалил, и ты уже на небесах, да? Я, между прочим, вырос в Цюэ-ду. Имена тех самых гениев, что держат вершины пяти государств, я слышал все до одного. В государстве Чу, в Личэне, правят представители Фацзя и Минцзя; у Фацзя — Лу Мин, у Минцзя — Шангуань Цяо. Государство Ци — страна механизмов, родина Моцзя, слышал, что скоро у них будет самый молодой в истории цзюй-цзы. В даосской обители Линсюй-Я в этом году один ученик, едва за двадцать, уже прорвал Юаньин. Самый молодой Святой Бинцзя всего тридцать лет назад лишь поступил в Кунъу-шань. В Яогу, у лекарей, у младшей дочери рода Яо, что называется, с рождения рука святого врача. Видишь, я перечислил все имена, что гремят на шесть провинций и пять государств, таланты, что поражают мир. Ты хотя бы знаешь, что всегда найдутся люди сильнее и небеса выше?
Он осекся, потом тихо, почти с уважением добавил:
— Но если уж говорить о первых под небесами, то это, пожалуй, школа Инь-Ян.
Выражение лица у него стало сложным, он тяжело вздохнул:
— Ци-хуанцзы Цинь… по дару ему нет равных.
Ши Си наклонил голову. Он не ожидал услышать это имя от Фан Юйцюаня.
Для культиватора стремление к силе естественно, и каждый понимает, что значит достичь Гуаньци в годовалом возрасте. Имя Цзи Цзюэ ученики Ста Школ уже почти вознесли на алтарь. О нем множатся истории, полуправда и миф, и каждая заставляет на миг потерять опору и понять, каким бывает настоящий гений. Пусть говорят, что он беспощаден, с переменчивым нравом, холоден, высокомерен, — за этой зыбкой молвой угадывается лишь силуэт, в котором он, как будто, ночами читает звезды и сидит на Инин-фэн, распоряжаясь жизнью и смертью.
Фан Юйцюань, конечно, завидовал ему, но разрыв в их уровнях был слишком велик. Он уже сомневался, вообще ли они с Цзи Цзюэ из одного мира…
Он тихо и все с той же сложной миной сказал:
— Когда он родился, над Шуанби поднялась алая кровавая луна. Да-цзи объявил это дурной приметой: мол, когда страна на краю гибели, непременно родится чудовище. Двор Цинь перепугался, а потом люди с Инин-фэн провели еще одно гадание и выяснили, что знак нужно читать наоборот. «Чудовище» с рождения оказалось в центре всеобщего внимания. Для такого, как Цзи Цзюэ, путь к силе, наверно, никогда не был трудным.
Он снова вздохнул, уставился на собственные руки, и в голосе впервые просквозила горечь. Ши Си не удержался и тихо рассмеялся:
— Перебарщиваешь.
— Чего ржешь! — вспыхнул Фан Юйцюань.
— Не ожидал, что ты настолько им восхищаешься, — заметил Ши Си.
— А ты посмей сказать, что тебя не ошарашивает его дар, — буркнул Фан.
Ши Си потряс в руке веточку персика, помолчал и серьезно сказал:
— А если я скажу, что первое впечатление от него — это сосредоточенность и упорство, ты поверишь?
Фан Юйцюань промолчал, потом только покачал головой:
— Ши Си, похоже, ты просто не знаешь, кто такой Цзи Цзюэ.
— Может быть, — хмыкнул Ши Си. Ему и впрямь было сложно назвать себя знакомым Цзи Цзюэ.
Фан Юйцюань снова закатил глаза и решил больше не разговаривать с этим «лягушонком в колодце».
Вскоре к ним подошел юный слуга и позвал Фан Юйцюаня, видимо, чтобы пояснить насчет недавней выходки шестого принца. Фан Юйцюань ушел, а Ши Си остался в углу галереи, задумчиво щипая лепестки персика. Розово-белые хлопья ложились на подол его снежного платья красивым узором. Когда ему стало совсем скучно, за спиной раздался хрипловатый голос:
— Ляньцю Жун.
Ши Си поднял глаза и увидел перед собой шестого принца Вэй, Вэй Чжинана. В полутени его лицо менялось — то светлело, то каменело. Ссадина почти затянулась, но тонкая алая полоска еще тлела, и от этого весь вид его был мрачным. Увидев, что Ши Си поднял голову, он растянул губы, показал белые зубы и выдавил улыбку:
— Я уже в курсе. Княжество Дунчжао прислало тебя на чаогун, чтобы сделать моей цэ-фэй?
Ши Си: «……»
— К женщинам я равнодушен, — сказал Вэй Чжинан. — Но раз ты дружна с Фан Юйцюанем, могу дать тебе шанс.
— Да? — отозвался Ши Си.
— Фан Юйцюань в этот раз как вольнослушатель, наверняка пойдет в и-юань. Если ты тоже войдешь в и-юань Шэнжэнь-сюэфу, я возьму тебя цэ-фэй. Как тебе?
Ши Си улыбнулся:
— Значит, дянься хочет, чтобы я попал в и-юань и свел его с Фан Юйцюанем?
Вэй Чжинан хмыкнул:
— Да кто ты такая. Я и без тебя его прекрасно добьюсь. В этом мире нет человека, которого я, Вэй Чжинан, не смог бы взять. Ты на и-юань нужна лишь затем, чтобы у меня был законный повод каждый день наведываться к Фан Юйцюаню. Если ты моя цэ-фэй, то встретить тебя после занятий — самое естественное дело.
— Вау, — сказал Ши Си. Он не стал уточнять, что сейчас Фан Юйцюань у Доу-лао на коротком поводке и хоть в у-юань его отправь, он все равно побежит следом. Он лишь спокойно показал на себя: — Дянься, я бы тоже хотел попасть в и-юань и порадовать вас, только вот что делать, если я не блещу даром.
— Ровно поэтому я и пришел, — холодно усмехнулся принц. — Порог у и-юань ты сегодня видела. С твоими способностями не пройти, значит, остается обходной путь. На задней горе Шэнжэнь-сюэфу случилась беда, и это открывает новую возможность. В запретную чащу проник кто-то посторонний. Там когда-то сидел в затворе Ло Вэньяо, многие техники внутри не работают, туманы и скальные лабиринты сбивают с толку. Если ты опередишь всех и найдешь нарушителя, одной этой заслуги хватит, чтобы закрепиться в и-юань как гостевой ученик.
— Такая прекрасная возможность, — Ши Си посмотрел на него, — так почему дянься сам не попробует?
—Шанс один к десяти, что выживешь. С чего бы мне лезть? Ляньцю Жун, хочешь стать моей цэ-фэй — покажи сперва, на что ты готова ради этого, — ответил он без обиняков.
Ши Си и вправду не ожидал, что Фан Юйцюаню выпадет роль жертвы, которую преследует принц-насильником. Видно, судьба у «сладкого простачка» такая. Узнай об этом сам Фан Юйцюань, желание видеть Вэй Чжинана мертвым только окрепло бы.
Эта мысль позабавила Ши Си, и он улыбнулся.
— Ладно. Попробую.
На пиршестве он уже подслушал план Ло Хуайюэ сбежать. Не нужно быть провидцем, чтобы догадаться, что в запретную чащу полезла как раз младшая сестра Святого.
Когда Фан Юйцюань вернулся, Ши Си отбросил персиковую веточку:
— Пошли на заднюю гору Шэнжэнь-сюэфу.
— Э-э? Зачем? — растерялся Фан Юйцюань.
— Там место, где затворничал Ло Вэньяо. Возможно, осталась его техника в следах. Если Чжужи-чжи-юй попадет внутрь, он может отозваться.
— А нас пустят? — Фан раскрыл рот.
— Пустят. Нам уже даже дверь услужливо открыли, — улыбнулся Ши Си.
Они, дождавшись темноты, ускользнули к задней горе, и на месте обнаружили немало желающих прославиться «обходным путем» и пробиться в и-юань. Каждый норовил рискнуть.
Не ведают страха те, кто не знает, что перед ними. А Фан Юйцюаню стоило вспомнить, что это место затвора Святого, как у него внутри сделалось зябко.
Ши Си наловил несколько горных светляков, чтобы разогнать темноту. Запретная зона выглядела так, словно в нее уже метали огнем: склон наполовину осел, валуны лопнули, трава и кусты выгорели до черной корки.
Ши Си насторожился: в воздухе явственно держался след шэньци.
http://bllate.org/book/12507/1113832
