С раннего утра в Аньнин-хоу-фу суета: одна за другой кареты останавливаются у лакированных алых ворот. Похоже, решили всей семьей проводить Чэн Яо.
Ши Си как бяо-сяоцзе — и тем более как бяо-сяоцзе, на которую обратил внимание би-ся — тоже имеет право ехать вместе с ним.
— Такой размах, будто он уже поступил, — Ши Си приподнимает шторку и оглядывает длинную вереницу экипажей.
Чэн Юань, полусонный, держит поводья и едет верхом рядом.
— Только не говори такие вещи вслух, — шипит он. За пару дней его маска холодного, собранного полководца слетела бесследно. Разбуженный посреди сладкого сна, он злится и усмехается: — Если Чэн Яо не поступит, веришь, что да-фужэнь вернется и повесится у всех на глазах?
Ши Си, конечно, верит, ведь с этой семейкой из Аньнин-хоу-фу чего только не случается. От скуки он спрашивает:
— Почему ты сам не подался на экзамен? В Вэй, хоть и главенствует конфуцианство, большая держава растит талантов разных школ. В Шэнжэнь-сюэфу есть смешанный колледж, и там ученики с иными дарованиями могут пройти первую стадию в Юньгэ. Бинцзя же туда тоже входит?
— И какой в этом толк, — морщится Чэн Юань. — В смешанном тебе от силы навалят побольше военных книг, а толку с гулькин нос. Лучше уж в военный двор. И вообще, у ученика Бинцзя в жизни одно-единственное место мечты, и это, ясное дело, Кунъу-шань.
— Кунъу-шань? — Ши Си улыбается. — Не мелко плаваешь.
Гора Кунъу у Бинцзя как Линсюй-Я на стороне даосов: место вне мира, вдали от политики пяти государств. Только если Линсюй-Я «уходит от мира», то Кунъу-шань наоборот, «выходит в мир»: каждый юный ученик, вернувшись с Кунъу, выбирает службу в родной стране — становится воином или полководцем, расширяет границы и рубится на полях сражений.
Чэн Юань гордо вскидывает подбородок:
— В следующем году еду на Кунъу учиться.
Ши Си опирается ладонями на оконную раму кареты:
— Один?
Чэн Юань замирает, потом качает головой и кривится:
— Хотел бы один. Но мой да-тунлин* настоял, чтобы я шел в связке.
*Да-тунлин (大统领) — верховный командир, старший начальник/наставник в военной иерархии.
Ши Си хмыкает:
— И слушайся его. Без связки тебя даже к подаче заявки в Кунъу не подпустят.
Чэн Юань дергает повод, хмурится и оборачивается:
— Что?
— Война никогда не выигрывается в одиночку, — спокойно отвечает Ши Си. — Первый тест на Кунъу это проверка, умеешь ли ты работать в команде. На вступительном экзамене четырех человек в связке бросают внутрь Лючжоу-Шапань. Команда, которая первой возьмет больше городов и получает допуск.
Лючжоу-Шапань создан руками нескольких Святых Бинцзя. Это гигантская игра-война.
Чэн Юань молчит. За эти дни Ши Си удивлял его так часто, что тот уже перестал удивляться. Спустя некоторое время он все же бурчит:
— У вас, у школы Инь-Ян, по чуть-чуть надо понимать вообще все, да?
Ши Си смеется:
— А может, я ученик Бинцзя?
Чэн Юань закатывает глаза, пришпоривает лошадь и уходит вперед. Верить в эту чушь — себя не уважать.
Ши Си разводит руками и смеется: вот ведь незадача, бывало, скажешь правду, так никто не верит…
Кареты останавливаются у подножия Тяньцзы-шань. У-фужэнь, слабая на ноги, не может подняться на гору. Она со слезами держит Ши Си за руку и просит беречься от холодной росы и горной стужи. Ши Си кивает и, уже уходя, вручает ей нефрит.
У-фужэнь берет пластинку, и в тот же миг теплая волна от ладони расходится по всему телу. Она замирает:
— Это что?
— Подарок на прощание от племянницы, — отвечает Ши Си. — Носите всегда, бяо-гу.
У-фужэнь расплакалась от радости и много раз пообещала, что так и сделает.
Первый месяц в Шэнжэнь-сюэфу шумный. В эти недели академия следует принципу «обучение для всех», и выдает вассальным княжествам места вольных слушателей и гостевых учеников для одаренных принцев и принцесс, принимая знать из прочих четырех государств, чтобы вычислить таланты. Обычно в первый месяц не дают ядро практик, а читают устав и историю шести провинций.
Поэтому, взобравшись на Тяньцзы-шань и пройдя десять тысяч ступеней по лестнице среди сосен, кипарисов и бамбука, Ши Си встречает у ворот почти одни знакомые лица.
Первым ему попадается Фан Юйцюань. Его, втиснутого в угол бамбуковой рощи, Доу-лао держит за ухо и отчитывает.
— Где ты шлялся во время вчерашнего дворцового пира? — гремит Доу-лао. — Почему я не мог тебя найти всю ночь?!
Фан Юйцюань в одежде цвета утиных желтков, лицо круглое, кожа белая — в общем, выглядит еще моложе.
— Ой, Доу-шу, давай не будем про вчера! — он потирает плечо и передергивается. — Я нарвался на сумасшедшего!
— Сумасшедшего? — моргает Доу-лао.
— Ага. Прилип, как пиявка, и ни шагу от меня. То имя спросит, то где живу. Будь мы в Цюэ-ду, я бы ему глаза выколол, — фыркает Фан Юйцюань.
— Кто посмел тебя задирать? — искренне удивляется Доу-лао.
В Чжао Фан Юйцюань известен как избалованный мажор: придурковатый вид «сахарного простака», а внутри жестокость столичной знати. Выколоть глаза для него мелочь.
— Без понятия. Похоже, дуаньсю, — брезгливо морщится Фан Юйцюань. — Меня до сих пор коробит. Доу-шу, мы все сделали, так почему не возвращаемся в Шэньнун-юань? Здешний климат мне вообще не подходит.
Доу-лао щелкает ему по лбу:
— Кто тебе сказал, что все сделали? Рано радуешься!
— Ну почему-у! Зачем мне еще и в Шэнжэнь-сюэфу? Разве нет для этого Ши Си? — чуть не плачет Фан Юйцюань.
— На Ши Си не надейся, — рубит Доу-лао. — Сейчас вообще не ясно, жив он там или уже нет.
Не успели эти слова слететь с губ, как из-за бамбука прозвучал ленивый, чистый голос:
— Доу-чанлао, что это вы средь бела дня людей проклинаете? Не маловато ли добродетели?
— А? — замирает Доу-лао.
— А? — эхом вторит ему Фан Юйцюань.
Оба синхронно оборачиваются и видят, как Ши Си жив-здоров шагает к ним, еще и улыбчиво машет.
— Так ты и вправду не умер? — потрясен Доу-лао.
— Ага. Неожиданно приятно? — улыбается Ши Си.
— Как Жуй-ван тебя упустил-то?! — Доу-лао не верит своим глазам.
Ши Си заносчиво задирает подбородок:
— Я ж избранник судьбы.
Фан Юйцюань так и расцвел. Он вцепился в руку Доу-лао:
— Доу-шу, вы видите? Ши Си жив! С ним у нас в Шэнжэнь-сюэфу будет свой человек, а мы — ну его — назад, в Цюэ-ду!
Договорить он не успевает, и получает от Доу-лао щелбан такой силы, что звезды сыплются из глаз.
— Фан Юйцюань! Глянь на себя, ни стыда, ни совести!
У Фан Юйцюаня лоб уже красный, глаза полные слез. Ши Си спокойно входит в рощу и с улыбкой перекидывается словами с этими «старым и малым»:
— Доу-чанлао, у меня теперь есть гостевой пропуск в Шэнжэнь-сюэфу. Говорите, как вы хотите вести расследование падения цзинь-у.
Доу-лао прищуривается, рассматривает его. Ши Си прикидывает вслух:
— Допустим… если сумели бесшумно уронить трехногую цзинь-у, что везла повозку Нунцзя, и следов не оставить… то как ни крути, это силы уровня хотя бы четвертой ступени у конфуцианцев, Сяньго-цзин, да?
— С чего ты взял, что это дело рук конфуцианцев? — вскидывает бровь Доу-лао.
— Так если бы вы считали, что это не они, что бы вам тогда делать в Шэнжэнь-сюэфу? — невозмутимо парирует Ши Си.
У доу-лао на миг перехватывает дыхание. Проклятый мальчишка.
После вчерашнего он и правда снял с Ши Си половину подозрений. Взгляд у него темнеет:
— Ши Си, скажу тебе один секрет. Гарантируешь, что он сгниет у тебя в животе?
Ши Си тычет пальцем себе в грудь и разочарованно цокает:
— Доу-чанлао, я тут для вас в Шэнжэнь-сюэфу в шпионах хожу. Меня раскроют, и все, мне конец. Куда уж вам больше гарантий?
— Ладно. Поверю, — Доу-лао смотрит на него пристально и достает из рукава кусок корня. Черная, снаружи будто гнилая коряга, но внутри, кажется, течет бледное золотое дыхание.
Он начинает рассказ о давнем, из Цюэ-ду:
— Двадцать лет назад в запретные земли Шэньнун-юань пробрался вор, чтобы похитить священное дерево Фусан. Наш шэньнун пал в бою, корни Фусана пострадали. Да, Ло Вэньяо тогда приехал в государство Чжао и в Цюэ-ду пустил стрелу в вора. Но вскоре трое Святых Нунцзя обнаружили, что корни Фусан изуродованы именно конфуцианской техникой! — Лицо у Доу-лао мрачнеет. — Фусан — это жизнь Чжао. Трудно не заподозрить, что Ло Вэньяо таким образом просто играл на публику и кричал «держи вора», будучи сам вором.
— Это корешок Фусана? — приподнимает бровь Ши Си, глядя на предмет в руках Доу-лао.
— Да, — кивает Доу-лао. — Наши Святые сохранили отпечаток вора и запечатали его техникой Чжужи-чжи-юй. С тех пор как только тот человек применит ту же силу, техника отзовется и подаст знак. Я отдаю тебе этот корень. Хочу, чтобы в Шэнжэнь-сюэфу ты помог мне найти того безумца. В этот раз цзинь-у рухнула над Вэй, и Ланьша едва не пропала. Похоже, тот же тип не желает, чтобы мы восстановили Фусан, и целенаправленно враждует с Шэньнун-юань!
— Тут, по-хорошему, уже несколько Святых замешаны, — вздыхает Ши Си и принимает корень. — Доу-чанлао, да вы меня прямо на пьедестал ставите! Такое-то серьезное поручение.
— Не корчи из себя скромника, — косится Доу-лао. — Вчера ты и Святого школы Инь-Ян не побоялся.
Ши Си вспомнил, как вчера притворялся перед Жуй-ваном, и улыбка у него вышла кривой:
— И про вчера у тебя еще язык поворачивается говорить.
Доу-лао смущенно откашливается и переводит тему:
— Ты-то сам чьим учеником числишься?
— Если Шэньнун-юань не против, могу быть и учеником Нунцзя, — невинно отвечает Ши Си.
— Ха! В Нунцзя таких бешеных, как ты, не держат, — фыркает Доу-лао.
Рядом Фан Юйцюань тянет шею, весь как на иголках:
— Эй, Доу-шу, о чем вы там? Какая школа Инь-Ян, какие святые? Что, Святой Инь-Ян приехал в Юньгэ?!
— Типичный наш кадр, — кивает Доу-лао на Фан Юйцюаня. — В Нунцзя в основном вот такие простачки.
Фан Юйцюань: «……»
Он получает ни за что, ни про что и только сглатывает обиду.
Ши Си благостно подбавляет масла в огонь:
— Доу-чанлао, ну что вы так о Фан-сяо-гунцзы. В Вэй иерархия суровая, и одному мне в Шэнжэнь-сюэфу будет некомфортно. Придется все же докучать Фан-сяо-гунцзы.
Взгляд у Фан Юйцюаня становится настороженный, он складывает руки на груди и отступает:
— Ты чего задумал?
Ши Си улыбается двусмысленно:
— Ляньцю Жун — всего лишь ван-нюй из вассального государства, ее слово в Шэнжэнь-сюэфу мало что значит. А вот сын ю-сяна Чжао — совсем другой разговор.
Фан Юйцюань взрывается, как приличная барышня, которую прижали к стенке:
— Да катись ты! Даже не думай! — Он из себя буквально выжимает две слезинки и оглядывается с обидой: — Доу-шу, но я…
«Я не хочу оставаться в Шэнжэнь-сюэфу-у-у!» — это читалось в его взгляде и без слов.
Доу-лао лишь скользит по нему взглядом и зловеще усмехается:
— Юйцюань, если ослушаешься, я донесу в Шэньнун-юань, как ты едва не угробил Лючжи (ивовую ветку), и заодно сообщу об этом твоему отцу с матерью.
Фан Юйцюань молчит. Какая разница с тем, чтобы его просто убить? Ему хочется разрыдаться прямо тут.
В чужом Юньгэ, его самый уважаемый Доу-лао продал его Ши Си в пленники и прислугу!
Фусан — болезненная тема для любого ученика Нунцзя, поэтому, даже будучи в полном раздрае, после ухода Доу-лао Фан Юйцюань лишь давит раздражение и, мрачнея, скрипит зубами:
— Ши Си! Чего ты от меня хочешь?!
— Да ничего, в общем, — отвечает Ши Си. — Дальше мое мнение, это твое мнение. Я говорю, ты поддакиваешь.
— Ого, смельчак, — фыркает Фан Юйцюань. — Хочешь, чтобы я стал твоим эхом.
Ши Си покачивает у него перед носом корнем Фусана:
— Какое эхо, сдурел что ли? Мы с тобой, между прочим, делаем дело, которое войдет в анналы Нунцзя.
— А? — Фан Юйцюань моргает.
Если вдуматься, вроде бы и правда так.
***
На вступительном экзамене в Шэнжэнь-сюэфу проверяют три вещи: дар, нрав и ученость.
Нрав можно изобразить, ученость можно добрать усердием. А вот дар?..
Путь конфуцианства — Путь Святых. Неужели и правда достаточно сто раз прочитать, смысл откроется сам, и сразу оказажешься на первой ступени, Каймэн-цзин? Тогда почему Чэн Яо, начав учиться в три года, жил по принципу «подвяжи волосы к балке, коли бедро шилом»*, зазубривал книги тысячи раз, и все равно в итоге пробивал ступень запретным способом?
*Подвяжи волосы к балке, коли бедро шилом (悬梁刺股) — образ предельного усердия в учебе.
Чэн Яо сдает работу рано, но из зала не уходит. На нем простая синяя одежда, он худощав, черты лица правильные, в облике есть что-то мягкое и ясное. Однако глаза у него черные и взгляд тяжелый, из-за этого лицо кажется мрачным.
Ляньхуа-дянь, зал, где проводят экзамен, не имеет стен, а крышу держат восемь каменных колонн. На каждой высечены изречения Святых — как должен действовать цзюньцзы*.
* Цзюньцзы (君子) — конфуцианский идеал благородного мужа, человек с воспитанием, добродетелью и чувством меры; противопоставляется «сяожэнь» (卑人/小人) — мелочному, корыстному.
Павильон стоит у озера, вокруг тихо и чисто. Перед глазами пруд с лотосами, над водой полощутся листья, вдали тянется ряд сосен и бамбука. Солнце дробится пятнами тени. Глядя на качающиеся бамбуковые силуэты, Чэн Яо медленно сжимает кулак в рукаве.
Сколько он себя помнит, мать подзуживала его угождать Ло Хуайюэ. Их дружба с детства сводилась к одному: он терпит ее барские замашки, годами тратит себя без остатка, не оставляя себе ни капли достоинства, а в итоге кое-как вымучивает взаимные чувства. Он думал, что после ее совершеннолетия все изменится, и он пожнет плоды своих унижений, став родственником конфуцианского Святого. Но эта дурочка, обидевшись на него и решив повыпендриваться, пошла просить выдать ее замуж… к Жуй-вану. И сразу стала женой шестого принца.
Годы расчетов и интриг канули в пустоту. В тот момент он правда хотел ее убить. Она сделала его посмешищем всей столицы, а потом еще с слезами спросила у него: «Что делать?»
Что делать?! Он бы и сам хотел знать, что делать!
Но сильнее всего его напрягали не чужие взгляды, а мамины слезы дома. Плач в Аньнин-хоу-фу стоял день и ночь, казалось, промачивая его книги насквозь.
Ему всего девятнадцать, ему не к спеху в Каймэн-цзин, однако тусклые мамины глаза и насмешки вокруг доводят до белого каления и загоняют в угол… так что он выбирает краткий путь к цели.
На черном рынке торговец, продавший ему линцяо-дань, выслушивает, кто он такой, вдруг криво улыбается, и сипло говорит:
— Значит, у тебя тесные связи с Ло Хуайюэ. Интересно.
— Что тебе надо? — настораживается Чэн Яо.
— Ничего. Только скажу вот что: примешь линцяо-дань, прорвешься в Каймэн-цзин, но в цзя-юань* Шэнжэнь-сюэфу все равно не попадешь.
*Цзя-юань (甲院) — элитное отделение Шэнжэнь-сюэфу
— Как так?! — глаза Чэн Яо покраснели. — Даже с запретной пилюлей не войду в цзя-юань?
— Цзя-юань для гениев, — пожимает плечами торговец. — Во всех Ста Школах нет гения, который в девятнадцать только на первую ступень прошел. С твоим даром ты и в и-юань* еле-еле попадаешь.
*И-юань (乙院) – базовое отделение Шэнжэнь-сюэфу.
Чэн Яо слышит язвительную нотку в его голосе, и лицо его каменеет, а кулак сжимается так, что вздуваются жилы.
— Но есть вот какая информация, — продолжает тот. — Если добудешь одну вещь, у тебя будет полное перерождение. Тогда не то что цзя-юань, о тебе заговорят во всех шести провинциях.
Соблазн слишком велик. У Чэн Яо пересыхает во рту, сердце бьется так, будто сейчас выпрыгнет. Охрипшим голосом он спросил:
— Что это?
Из-под тени широкополой шляпы у торговца медленно появляется улыбка:
— Шэньци Синьсянь. Судя по твоему уровню ты вряд ли понимаешь, что такое шэньци. Достаточно знать, что Синьсянь — тридцать вторая в мировом списке, а прежним владельцем был Ло Вэньяо. Сейчас Синьсянь запечатана в запретном месте за Шэнжэнь-сюэфу, и открыть его может только Ло Вэньяо. Хотя… Ло Хуайюэ тоже может.
http://bllate.org/book/12507/1113830
