— Раздеться? — Янь Цин опешил, недоумённо моргнул и, подумав, всё же спросил напрямик: — Яо-яо, а зачем для формирования Юаньин надо раздеваться?
Се Шии редко что-то кому-то объяснял. Опустив взгляд, он влил в Ханьчи немного духовной силы и, слегка нахмурившись, произнёс:
— Формирование Юаньина это процесс, в котором сюши сгущает ци в ядро. Ты уже достигал Хуашэнь, ядро давно зафиксировано; чтобы заново вылепить Юаньин, нужно сперва разрушить, потом построить.
Разрушение ядра… это болезненно.
— Болезненно? — искренне удивился Янь Цин. — Насколько?
Се Шии бросил на него равнодушный взгляд:
— Ты не в силах выдержать.
Вот уж что рассмешило Янь Цина прям до скрежета зубов:
— Я не в силах?! Приведи пример!
В прошлой жизни он через что только не прошел… никто не смел говорить такое про него!
Се Шии лениво прикинул:
— Ну… будто бы ты падаешь с крыши раза этак десять тысяч.
«……»
Ледяные шпильки сарказма, уже рвущиеся с языка, внезапно растаяли.
Раз уж Се Шии взял в пример именно это, возражений тут у Янь Цина не нашлось.
С первой встречи они друг о друге были не лучшего мнения: ему казалось, что Се Шии — замкнутый, холодный и безрассудный безумец; Се Шии считал его трусом, не терпящим боль, с бешеным характером и нулевой полезностью.
А тот летний вечер, что помирил их, теперь кажется бесконечно далёким.
Янь Цин не удержался, улыбнулся и, вынырнув из воспоминаний, бессильно кивнул:
— Ладно.
Он поднял руки, и рукава сползли, обнажив тонкие, белые, почти невесомые запястья. Пальцы медленно вытащили шпильку из волос, и, выпущенные на волю, они мгновенно рассыпались каскадом ночи по изящной линии плеч. Одна угольно-черная прядь упала на ключицу. У Янь Цина кожа была холодно-белая, гладкая; лёгкая ямочка в выемке ключицы будто молча завлекала, и на дне ее дрожало еле заметное тепло.
Он знал, что Се Шии не будет смотреть, но всё равно, положив пальцы на пояс, ехидно предупредил:
— Соблюдай приличия, сяньцзун.
Где-то сзади прозвучал очень тихий, очень холодный смешок.
Янь Цин, откинув чёрные волосы со лба, закатил глаза. Даже не видя Се Шии он знал, какая сейчас у него мина.
Он снял верхнюю одежду, распустил пояс исподнего, и легким, ровным шагом зашёл в Ханьчи.
Этот бассейн в Мэйлин на Юцин-фэне назывался Ханьчи, что значит «Холодный пруд», но холодом тут и не пахло. Вода в нем была молочно-белая, и, когда он зашел в воду, на её поверхности всплыли его чёрные волосы и красные Нити Души. Янь Цин поводил ладонью по воде и вдруг улыбнулся:
— Яо-яо, ты часто сюда приходишь?
Се Шии проигнорировал вопрос. Голос был всё таким же ровным:
— Собирай Юаньин. Я постою на страже.
— Хорошо, — кивнул Янь Цин.
Он откинулся спиной на каменный борт бассейна, прикрыл глаза и принялся перебирать травинку, сорванную на ходу, сгибая её пополам раз за разом. Для Янь Цина процедура формирования Юаньин была слишком уж простой, до того простой, что и напрягаться не надо было.
В голове звенел один-единственный звук — тот холодный смешок Се Шии.
Чем больше он об этом думал, тем сильнее злился; травинка хрустнула в пальцах. И ведь правда, почему же он прежде не воспользовался моментом и не проучил Се Шии как следует!
Тёплая вода ласкала кожу, сгущающаяся в даньтяне духовная сила тоже поднимала жар. Нащупав нужный ритм, Янь Цин влил шэньши и наконец взялся за дело серьёзно.
Сливовые лепестки сыпались ему в волосы, на плечи, и ложились на них каплями крови, а потом падали в воду, лёгкие, как поцелуй.
Се Шии тихо стоял позади.
И тут Янь Цину вдруг подумалось, что картина-то наверняка занятная. Просто смена ролей… это их встреча в Шифан-чэне, только наоборот.
***
О Янь Цине в городе Шифан-чэн ходили легенды.
Молодой шао-чэнчжу* был знаменит своей жестокостью. Знаменит своей красотой. Знаменит своим непредсказуемым нравом. Знаменит улыбкой, под которой всегда скрывался нож. И из-за его слишком странных вкусов и его слишком язвительной манеры речи, в этом городе демонов почти никто уже не вспоминал о его красивом лице. Имя «прекрасная легенда Шифан-чэна» произносили только шёпотом, ибо злоба была, а сказать вслух духу не хватало.
*Шао-чэнчжу (少城主) — младший/наследный владыка города; формула обращения к наследнику городского правителя.
Павильон Алого Лотоса, как ясно из названия, стоял посреди пруда, плотно засаженного красными лотосами. Залы на сваях над водой, резные карнизы и росписи — всё, до последней балки, пылало алым. Галерея извивалась девятью коленами и десятью поворотами; вдоль неё висели белые, до хрустальной чистоты отполированные черепа, а путь с обеих сторон освещали холодные синие огни.
Наступил праздник общего поклонения Ста городов Мо-юя.
Янь Цин шел, держа в зубах складной веер и попутно собирал волосы в пучок. По обе стороны длинной галереи стояли на коленях юноши и девушки, тонкие станом и изящные лицом.
Рядом плёлся старший евнух с мрачным лицом, служивший шао-чэньчжу уже лет десять, не меньше, и, потряхивая фучэнь*, морщился всем лицом сразу:
— Шао-чэньчжу, семь душ да шесть духов у вас вразнобой. По моему скромному разумению, двойное культивирование* это самый быстрый способ укрепить душу. Всех этих людей старый раб отбирал по всему Шифан-чэну: у всех без исключения вид хорош, лица прекрасны, телосложение что надо. Приглядитесь, не угодил ли кто вашему сердцу?
*Фучэнь (拂尘) — ритуальная «метёлка», атрибут даосских наставников.
* Двойное культивирование (双修, shuāngxiū) – духовно-эротическая практика в культивационных и даньмэй-романах, при которой два существа вступают в интимную связь, чтобы достичь гармонии инь и ян и тем самым усилить свою духовную силу или ускорить продвижение в культивации.
Янь Цин легонько заправил прядь за ухо и вынул изо рта веер. Алые полы скользили по доскам настила — шаг, ещё шаг… и вдруг он остановился. Взгляд его упал на юношу в белых одеждах.
Тот почувствовал себя на прицеле, сразу выпрямился, медленно поднял голову, и улыбнулся ему.
— Шао-чэньчжу.
Голос робкий, мягкий, карамельно-сладкий. Личико чистое, невинное. Тело хрупкое, тонкое, ладонью можно накрыть целиком. Одежда простая, белоснежная… прямо сама невинность.
Янь Цин моргнул и с живым любопытством поинтересовался:
— Это ты потому что ко мне идёшь, заранее на себя траур надел*?
*Траурные одежды в традиционном Китае белые, а не чёрные: грубая небелёная ткань/лён, без украшений.
Юноша: «……»
Старший евнух, нервно сминая фучэнь: «…………»
Янь Цин пошёл дальше. На этот раз он заприметил девицу, с ярко накрашенным лицом и надушенную, одежда то ли прикрывает что-то, то ли нет; глаза томные до краев, вот-вот улыбнётся, расплескав море чувств.
Янь Цин втянул воздух, приподнял веер и предупредительно остановил её рукой — очень по-доброму:
— Не улыбайся, красавица. Знаешь, из чего у меня тут галерея в павильоне Алого Лотоса сделана? Красное сандаловое дерево, каждый брус тысячу золотых стоит. А у тебя румян столько, что пластами от твоей улыбки отлетать будут, испачкаешь тут все... Кто ж потом всё это отмоет?
Девица: «……»
Фучэнь в пальцах евнуха задёргался ещё сильнее.
Проходя через павильон Алого Лотоса, Янь Цин вёл себя ровно как император на смотре невест. Только этот император был особенно, особенно привередлив, язвителен и невыносим в обращении.
— Гляди-ка, тётенька-то как рыдает. Ци гун-гун*, не похищал ли ты простую девушку? А если у неё дома трехлетний ребенок остался? Совести у тебя, видно, негусто.
*Ци гун-гун (公公) — седьмой евнух, дворцовое обращение к евнуху.
«Рыдающая тетенька»: «……»
Какой-то юноша решил разыграть перед ним недотрогу: завидел его, и давай в слёзы, грозится броситься в пруд, клянётся умереть, но не сдаться на милость шао-чэньчжу, на лице героические чистота и стойкость:
— Отпусти меня! Я никогда не буду твоим!!
Янь Цин вопросительно оглянулся на старшего евнуха. Тот вздёрнул подбородок, сделал вид, что он тут вообще не при делах, и невозмутимо протянул:
— Этот юноша характером весьма стоек. Не соблаговолит ли шао-чэнчжу проявить интерес?
Губы Янь Цина чуть тронула улыбка, и он многозначительно ответил:
— Ци гун-гун, как же человек устроен чудно и противоречиво: умудряется одновременно быть без мозгов и думать слишком много.
«……»
У евнуха от этого «говорю про шелковицу, ругаю саранчу» будто ещё одна морщина между бровей легла.
На подходе к воротам он так и не утихомирился. Из лотосового пруда ему под ноги выпрыгнула чёрная лягушка, весело квакнула дважды. Вся свита, что терпела «императорский смотр невест» и мучения по дороге, разом затаила дыхание.
Янь Цин опустил взгляд, задумчиво уставился на лягушку, смотрел на нее пару секунд, затем раскрыл веер и прикрыл им улыбку, а персиковые глаза изогнулись дугой:
— Я вот что скажу, ци гун-гун: ты уж больно любезен… смотрю, даже своих домочадцев ко мне присылаешь.
Седьмой гун-гун «………»
Но раз уж ему удалось столько лет продержаться рядом с Янь Цином, значит, он был не из простых. Быстро проглотил обиду, пошёл следом с фучэнем в руке; взгляд змеиный, голос тих и ядовит:
— Лао-ну* дивится: дерзкие и чистые, старые и юные, мужчины и женщины… За эти годы лао-ну перебрал сотни и тысячи видов красоты. Шао-чэнчжу всё не по душе. Так кто же под этим небом способен прийтись вам по сердцу?
*Лао-ну (老奴) — самоуничижительная форма о себе: «этот старый раб», «этот покорный слуга» (слуги/евнухи к высокопоставленным).
В алом, с чёрными волосами и белой кожей, Янь Цин выглядел разнеженно опасным и до опасного притягательным. Он поправил:
— Вот тут ты, ци гун-гун, зациклился не на том. Редкость в мире не красота, редкость это совпадение.
— Совпадение? — ци гун-гун взбледнул, но не возразил. — Лао-ну желает услышать поподробнее.
— Узы брака благословляемы высшими силами, — лениво потянул Янь Цин. — Значит, и встреча должна свалиться с небес. Мой человек должен пройти той же дорогой, что шёл я, и его небеса приведут ко мне. Вот, он и должен выйти из Пещеры Десяти Тысяч Призраков: горы трупов, моря крови, сизые туманные завесы… и по белым костям он пойдёт ко мне.
Седьмой гун-гун: «……»
Пойдёт, чтоб с тебя голову снять!
Мо-юй лежит на третьем ярусе Девяти Небес, холодный и пропитанный мраком. А Пещера Десяти Тысяч Призраков много лет служит домом для худших из худших, и кто сумел выбраться оттуда живым не рядовое существо.
Шифан-чэн — главный город Мо-юя. Для людей, чья власть держится на крови, праздник Поклонения ста городов, это просто пустой обряд ради галочки.
Когда Янь Цин шёл по улице, толпа расступалась, как море. Благодаря стараниям его старшего евнуха весь Шифан-чэн, услышав о его выходе, размалевал лица в красно-белое, надел пёстрые одежды, лишь бы не заприметил распутный шао-чэнчжу и не увёл в павильон Алого Лотоса.
— Приветствуем шао-чэнчжу!
— Приветствуем шао-чэнчжу!
Народ вдоль улицы стоял на коленях сплошной разноцветной лентой. И рослые бугаи, и дряхлые старцы нарядились пёстро и разнообразно.
Янь Цин втянул воздух носом, прошёлся взглядом по этому «цветнику», прикрылся веером… смотреть на все это было стыдно.
Городские ворота Шифан-чэна почти никогда не открывают, и в этот день тоже не открыли. Правители прочих городов стояли у ворот, прячась в чёрной мгле, что круглый год висит над Мо-юем; лица у них у всех были мрачные. Все ждали, когда шао-чэнчжу взойдёт на стену и выпьет до дна положенные чаши.
Правда, в чашах там не вино, а кровь. Сердечная кровь прежнего правителя Хэй-чэна, Черного города, который вздумал не так давно ворваться в Шифан-чэн. Его голова до сих пор висит на колу у ворот, в качестве устрашения и предупреждения разом.
— Долго же ждали, чжу-вэй*.
*Чжу-вэй (诸位) — вежливое обращение ко всем присутствующим; аналог «господа/уважаемые».
Что бы он ни говорил, в его голосе всегда была улыбка и ленивое спокойствие. Но стоило этой фигуре появиться на стене, как все внизу затаили дыхание, спрятав в зрачках кровожадный блеск, и смолкли.
Янь Цин положил бледную ладонь на зубцы стены; с запястья свисали тонкие Нити Души. Ткань Чжинюй-сянь, из которой сделаны нити, это древний артефакт: ослепительно яркая, легкая, до нереальности прекрасная. Но все внизу знали, насколько ужасна она становится, когда жалит в глаза и уходит в глубины сознания, кромсая душу на ленты.
— Что-то людей поубавилось, а? — с деланым беспокойством опустил взгляд Янь Цин. — Чэнчжу Чи-чэна не явился?
Старший евнух тихо ответил рядом:
— Докладываю шао-чэнчжу: чэнчжу Чи-чэна несколько дней назад ушёл в Пещеру Десяти Тысяч Призраков.
— Дивно, — хмыкнул Янь Цин. — Я думал, он к нам мстить придёт, а он в пещеру.
Евнух улыбнулся так, что улыбкой это счесть можно было с трудом:
— Ни в коем случае. Шао-чэнчжу шутит.
— Кубки где? — бросил Янь Цин.
Ци гун-гун хлопнул в ладони: трое слуг вынесли три нефритовых кубка, доверху наполненных «вином». Нефрит был прозрачным, как вода в Ханьчи, а жидкость внутри шевелилась, отливая зловещим блеском.
Янь Цин, как водится, нашёл, к чему прицепиться:
— Что-то крови поменьше стало. Ци гун-гун, не ты ли, пока я был занят, пригубил?
— Где лао-ну набраться такой дерзости? — пропел евнух. — Шао-чэнчжу просто что-то путает.
(А про себя: «Был бы у тебя хоть раз момент не настороже, да тебя б уже десять миллионов раз схоронили».)
Янь Цин поднял первый кубок, шагнул на край стены, усмехнулся, засучил рукав, и вылил кровь вниз. Алый след потянулся нитями, обрываясь и капая на камень.
— Чэнчжу в затворе, — улыбнулся он вежливо, будто бы беседуя с гостями. — В этот раз церемонию проведу я. Что до чэнчжу Хэй-чэна… погиб он странно. Способов посетить Шифан-чэн великое множество, ну зачем же было выбирать самый крайний? Посторонние могут решить, будто мы тут совсем уж негостеприимны.
Чэнчжу у подножия стены: «……»
— Говорят, чэнчжу Чи-чэна и чэнчжу Хэй-чэна связывало трогательное братство, — мягко продолжил Янь Цин. — Жаль.
Он, сказав это, чуть улыбнулся; голос плыл над толпой, словно дым.
— Жаль, что на последний путь брата он, выходит, не поспел.
Второй кубок полетел следом; пальцы отпустили, нефрит ударился о камни и разлетелся с хрустким звуком.
— Янь Цин!
Хруст раздался одновременно с глухим, сорванным криком. Туман-преграда завыл, нечистые заревели. Шифан-чэн стоял напротив Пещеры Десяти Тысяч Призраков, и в этом была его ключевая выигрышная позиция.
В Мо-юе нет солнца, и днём воздух зеленовато-свинцовый. Облака висят низко, мир кажется мутным, как через бутылочное стекло. Янь Цин будто не слышал этот крик, и спокойно взял третий нефритовый кубок. Алый как кровь рукав, запястье белое, как иней…. один-единственный яркий цвет в этом клубящемся мраке.
— Янь Цин! — голос шёл из мрака. В нём кипела ненависть, дрожал страх, а теперь к нему примешалась ещё и тоненькая нитка мольбы… и все это услышали.
Янь Цин застыл. Глаза, всегда улыбающиеся, а в глубине ледяные, спокойно посмотрели сверху вниз.
Мо-юй вечен своей мглой: туман, завеса, ночной мрак, который не разорвёшь. Пещера Десяти Тысяч Призраков — рассадник зла. Янь Цин вышел оттуда и знал, что там: горы белых костей, вонючие кровавые реки, чёрные цветы, растущие на человеческом мясе.
И сейчас, стоя на стене Шифан-чэна, он видел, как оттуда ползёт человек. Чэнчжу Чи-чэна был с одной рукой, волосы спутаны, как будто за ним гонится нечто такое, от чего не просто бегут, а спасаются, потеряв разум.
Он вполз на камни, дрожа и рывками, одной рукой, перетаскивая искалеченное тело; кровавый след тянулся за ним полосой.
— Янь Цин!
Он поднял голову, выкрикнул, и в глазах горела мольба о помощи.
Крик оборвала рука, холодная, как ледяной нефрит. Из чёрного тумана вытянулась ладонь: бледная, длиннопалая. Пальцы без лишних слов сжали его горло. Хруст — и последняя искра в глазах чэнчжу Чи-чэна погасла. Кровь потекла из рта, и он медленно опустился на каменные плиты.
Внутри и снаружи Шифан-чэна все застыли. Молчал и Янь Цин.
На глазах у всех из Пещеры вышел человек.
В Мо-юе всё пронизано кровью и тьмой; но этот человек, как с первого взгляда можно было определить, был из иного мира. Кровь медленно стекала с острия меча. Он медленно шёл вперёд, перешагнул через тело чэнчжу Чи-чэна, прошёл по белым костям; одежды — белые, как снег, без единого пятна. Чёрные волосы водопадом, фигура высокая, строгая, похож на стройный бамбук под снегом.
Даже в аду этот человек шагал так, будто разгуливал по саду.
С того мгновения, как эта ладонь перехватила горло, все ощутили его уровень — вершина Хуашэнь. Во всём Мо-юе лишь Янь Цин и Хуаймин-цзы могли бы иметь право сразиться с ним.
Старший евнух побелел:
— Шао-чэнчжу! Он пришёл не с добром! Может, известим чэнчжу?
Янь Цин задумчиво покатал в пальцах кубок, глянул вниз. Половина его лица пряталась в тени стены:
— Не нужно.
— Что? Шао-чэнчжу! Куда вы… — не успел договорить евнух.
Градоначальники, как под леденящим ветром, задрожали и заголосили:
— Кто ты такой?!
— Тем, кто вторгается в Шифан-чэн, грозит смерть без суда!
И в тот самый миг, когда распахнулись ворота Шифан-чэна, все разом онемели.
— Ворота Шифан-чэна открылись?
— Шао-чэнчжу!
— Янь Цин…
Осколки нефритовой чаши и капли крови ещё блестели на камнях. Две чёрные половины ворот медленно, со скрипом распахнулись, и в рваной светотени в конце прохода появилась его фигура. Янь Цин редко выходил за стены: либо развлекался в павильоне Алого Лотоса, стукая черепами, либо на городской стене Нитями Души снимал головы. И это был единственный раз, когда он встал у ворот Шифан-чэна, чтобы встретить незваного гостя.
Старший евнух стремглав сбежал вниз и взвился визгом, одновременно испуганным и злым:
— Шао-чэнчжу! Зачем вы открыли ворота?! Кто знает, что задумал этот убийца в белом! Хуаймин-цзы в затворе; если этот, с вершины Хуашэнь, решит устроить бойню здесь, то никому живым не уйти!
В глубине же души он мрачно подумал: хоть бы они сцепились и перебили друг друга, тогда уж лао-ну бы собрал сливки.
Думал так не один он. Увидев, что Янь Цин идёт навстречу вновь прибывшему, никто не двинулся следом. Многих сдерживала его сила, многих пугал его статус. Раз уж он готов стать головою, что высовывается первой, — что ж, всем остальным это только на руку.
Последнее время Янь Цин был как натянутая струна. Чэнчжу Хэй-чэна ударил в спину, и будто дал старт всей цепи. Хуаймин-цзы всё сильнее его опасался, всё больше держал в ежовых рукавицах, и что-то просчитывал.
Под боком обитал коварный старший евнух. В павильоне Алого Лотоса клубилась целая толпа «красавцев» на коленях, пёстрых на вид, но до краёв набитых убийственными планами.
Раньше он отшучивался, лениво скользя взглядом по каждому. Но сегодня с лица улыбка исчезла дочиста. Подол алого халата слегка зацепил землю, а красная нить на запястье обвилась вокруг пальцев. Кольцо за кольцом.
Ветер прошёлся по пустоши. У Пещеры Десяти Тысяч Призраков везде кости, куда ни глянь.
С меча Бухуэй в руке Се Шии ещё капала кровь. Он вышел из хаоса тьмы, не запачкавшись, в белом, чистый, как утренний снег. Он поднял глаза, и будто лед внезапно упал на поверхность озера.
«Чёрт же меня дёрнул выйти, — с досадой успел подумать Янь Цин, — как именитой секте Ванцин в Верхних Небесах удалось вырастить вот такую ходячую резню?»
Все ждали, что ударит Янь Цин. Или что первым двинется незваный гость. Но, шаг за шагом сближаясь, оба не делали резких движений.
У входа в пещеру Призраков — горы костей, как в ту ночь в землях Падших Богов, когда они разошлись.
Встреча без предвестий.
Расставание без прощаний.
Вот и теперь — встретились, а кто они друг другу, и сами не знают.
***
Три кубка со стены вылил, а увидев Се Шии, внезапно сорвался мыслью в давние времена. Се Шии не любил пить, а больше всего ненавидел лихуа-нян*.
*Лихуа-нян (梨花酿) — вино/настой на цветках груши; лёгкий, слегка сладкий; традиционный весенний напиток.
Янь Цин к вину был просто равнодушен, но с тех пор, как узнал об отвращении Се Шии, упрямо чтил именно его, грушевый, своим «жизненным идеалом». Оттого, что Се Шии страдал, ему почему-то становилось весело.
На выпускном пиру в павильоне Дэнсян, где собрались все ученики, Се Шии — первый ученик — под «дружескую поддержку» Янь Цина принял немало чаш. В результате под конец пиршества он с зеленым лицом сбежал в комнату и сел у окна трезветь.
— Да ладно, — не удержался Янь Цин, — уже сдулся?
— С ума сошёл? — не выдержал Се Шии.
— Простите-простите, — расплылся Янь Цин. — Я тысячу чаш держу, вот и подумал, что ты тоже.
Се Шии поджал губы. Игнор — лучшая месть.
Снаружи уже начинали напиваться до рыданий, орали про высокие цели. На карнизе позванивал колокольчик. Янь Цин моргнул и спросил:
— Се Шии, кем ты хочешь стать потом?
Разум пьяного Се Шии оставался ясным. Его врождённая колкость и резкость только обострились; он усмехнулся:
— Тем, кто будет тебе чужим.
— Хорошо сказано, — захлопал в ладоши Янь Цин. — Мыслям героев свойственно сходиться. Яо-яо, я тут новый приём выучил. Обязательно тебе покажу. Иначе скоро станем чужими, и шанса уже не будет.
От прозвища «яо-яо» и без того холодное лицо Се Шии стало ещё холоднее.
— Яо-яо, закрой глаза. Яо-яо, я теперь немного умею ветром управлять.
Он повторял «яо-яо» с такой сладкой издёвкой, что с лица Се Шии мгновенно сошла алкогольная «зеленоватость» и вернулась холодная бледность и взгляд «как на идиота».
Разговаривать не хотелось. В конце концов он просто уткнулся лбом в стол и закрыл глаза. Но разве Янь Цин позволил бы? Вытянул руку, и ветром снаружи коснулся его лица, не давая уснуть.
— Не спи-и! Яо-яо! Се Шии!
На самом деле Янь Цин хотел ветром разомкнуть ему веки. Но с управлением ци поначалу всякое случается: порыв зацепил абрикосовую ветку под окном, и в следующую секунду листья, лепестки и брызги воды обрушились Се Шии прямо в лицо.
Се Шии: «……»
Янь Цин: «……»
Не дав ему взорваться, Янь Цин торопливо и очень вежливо извинился:
— Прости! Се Шии! Сейчас всё вытру, спи дальше!
Кто ж его знает, этого безумца: вдруг он возьмёт да причинит себе вред, лишь бы Янь Цину досталось?
Се Шии глубоко выдохнул, потом легко, потом снова глубоко, и в итоге выбрал закрыть глаза и не замечать его; губы сомкнулись в тонкую линию. Пришлось бедолаге Янь Цину, управляя ветром, снимать с его лица лепестки да листья. Ошибаться он больше не смел: задержал дыхание, собрался и очень аккуратно стряхнул росу с ресниц, убрал цветок у брови. Штрих за штрихом, и в конце вышло так, будто он ветром подрисовывает ему брови и приводит в порядок прядь у виска.
Пальцы из ветра коснулись губ. Се Шии распахнул глаза — резко, будто волна хмеля ударила в голову; в зрачках вспыхнул огонь, на лице выступил лёгкий румянец. Он сквозь зубы процедил:
— Наигрался?
Янь Цин по привычке хотел ответить: «Кажется, ещё нет». Но когда они злили друг друга до конца, хорошо не выходило ни для кого. Так что, как приличный безродный призрак из чужого мира, он смиренно сказал:
— Да-да, наигрался.
И, разумеется, не удержался от колкости:
— Яо-яо, спокойной ночи.
Яо-яо: «……»
Яо-яо не сомкнул глаз до рассвета, все копил и копил злость.
***
— Шао-чэнчжу, осторожно!
Когда Бухуэй двинулся, широкие рукава Се Шии взвились; он поднял взгляд, в чёрных глазах будто метель закрутилась, и посмотрел на Янь Цина так, словно перед ним был чужак.
Редко когда Янь Цин отвлекался. Сейчас он просто поднял голову, спокойно глядя на эту волю меча, и не сдвинулся с места.
В одно мгновение по Шифан-чэну прокатилась волна: и радость, и тревога.
Радость — наконец-то Янь Цин погибнет.
Тревога — так уж просто погибнет?
Радость — раз этот чужак может свалить Янь Цина, сила у него запредельная.
Тревога — раз он может свалить Янь Цина, сила у него запредельная.
Се Шии культивировал Уцин-дао, отсекая семь чувств и шесть желаний — значит, и воля меча у него холоднейшая. Когда клинок прошел у уха, это был ветер одиноких высот с далёких небес, с крупинками снега, что шершаво царапают кожу.
Янь Цин был уверен: сталь войдёт в плоть. Но в тот самый миг, когда Се Шии подошёл вплотную, Бухуэй рассыпался как хрупкий лёд. Одновременно его ладонь легла на плечо Янь Цина, слегка надавила, подтянула его к себе — жест до неприличия близкий, и при этом смертельно опасный. Со стороны же казалось, будто в обмене ударами Се Шии уступил.
Он вышел из Пещеры Десяти Тысяч Призраков, и всё равно нёс с собой холод снега; этот холод укутывал, окружал его со всех сторон.
Губы почти коснулись уха. Очень тихо он сказал:
— Отведи меня назад, Янь Цин.
http://bllate.org/book/12505/1113681
