Грудь Сяо Жуна сжалась от тяжести, втайне он прогонял по меридианам ци, борясь сам с собой.
Цзяо Чоу зевал и зевал, сонные слезы смачивали длинные ресницы, он ворочался, прижимался к подушке, и хныкал:
— В общем, если придут солдаты — встретим генералами, хлынет вода — засыплем землей, появятся враги — ты с ними справишься. Я, хрупкий смертный, отвечаю лишь за сладкую еду и спокойный сон. А сейчас я хочу спокойно поспать, не мешай.
Сяо Жун: «...»
Что еще оставалось Сяо Жуну? Лишь проглотить сомнения, закрыть глаза и мрачно погрузиться в медитацию, заодно размышляя о важных делах.
Его единственным важным делом теперь был Цзяо Чоу.
Всякий раз, вспоминая прошлое, Цзяо Чоу намеренно упускал некоторые детали. Например, как ему удалось контратаковать в безвыходной ситуации, без поддержки? Например, почему Вэй Тяньянь, так боявшийся смерти, выбрал самоубийство? Например, что это за «непредвиденная помеха», которая «еще в пределах терпимого»?
О Вэй Тяньяне и Цзяо Юйхэ он мог рассуждать часами, но о той «помехе» — ни слова. Что же могло заставить Цзяо Ванъю помнить о ней двести лет, до сих пор не отпуская?
Сяо Жун не был дураком и не собирался ковырять старые раны, но боялся, что дерево хочет покоя, а ветер не унимается. Тот, кто стоит за кулисами, строит многоходовочки, и вряд ли он обрадуется, видя Цзяо Ванъю, живущего в сытости и покое. Возможно, заговор только начинается.
Спустя некоторое время озабоченный Сяо Жун открыл глаза и с недоумением посмотрел в сторону. Как и ожидалось, уснувший Цзяо Чоу снова свернулся калачиком прямо у его колен. Одежда от беспокойного сна в беспорядке, чернильно-черные волосы разметались по кровати, худенькая спина мягко и слабо поднимается и опускается в такт дыханию.
Нет, Сяо Жун не нервничал, но Сяо Жун не смел пошевелиться! Сон Цзяо Чоу был крайне чутким, точно у бабочки, застывшей среди цветов. Малейший шорох — и он проснется.
Чтобы не потревожить его, Сяо Жун попытался расслабиться, постепенно возвращая себе неровное дыхание и выскакивающее сердце.
«Завтра непременно случится беспорядок, а Цзяо-сюн такой хрупкий и беззащитный... Лучше охранять его, не отходя ни на шаг».
***
На следующее утро Чэнь Фэн пришел очень рано.
Сяо Жун достал корзинку с едой, расставил обильные пять блюд и суп — точь-в-точь как на Хань-шань.
Цзяо Чоу, обняв мягкую подушку, катался по кровати, и лишь спустя долгое время с неохотой поднялся, умылся и велел Чэнь Фэну сделать три дела.
— Первое: используй вчерашний чертеж формации, чтобы защитить каменный гроб. Н и з а ч т о не позволь тому, что внутри, вырваться наружу. Это ОЧЕНЬ важно.
Чэнь Фэн серьезно кивнул:
— Будьте спокойны, я лично все устрою, никому не поручу.
Цзяо Чоу продолжил:
— Второе: строго следи за школой Небесных Врат. Если будут какие-то движения, немедленно сообщи мне.
На лице Чэнь Фэна промелькнуло затруднение, но он кивнул:
— Этот ваньбэй[1] постарается.
— Третье: помоги мне доставить одну вещь на площадку для оценки сокровищ.
И Чэнь Фэн, и Сяо Жун удивились. Чэнь Фэн понятно, почему, но Сяо Жун-то отлично знал, что при Цзяо Чоу не было ничего ценного, и единственное, что у него было достойно площадки для оценки сокровищ... лишь Гоусяо.
Но тут Цзяо Чоу подошел к книжному шкафу, сдвинул несколько панелей и открыл маленький потайной отсек. В нем лежала нефритовая подвеска — белый нефрит размером с ладонь, теплый и гладкий на ощупь, чистого цвета, по форме напоминающая рыбу с крыльями и острым ртом.
Цзяо Чоу сказал:
— Летучая рыба Вэньяо достаточно достойна для площадки оценки сокровищ?
Чэнь Фэн заговорил, запинаясь:
— Ле-летучая рыба Вэньяо?!
Цзяо Чоу стер пыль с подвески и небрежно бросил ее. Сяо Жун поймал и передал остолбеневшему Чэнь Фэну. Тот нервничал так, что ладони вспотели, и, подстелив платок, внимательно разглядывал подвеску, восторженно цокая языком.
— Летучая рыба Вэньяо! И вправду летучая рыба Вэньяо! С этой подвеской можно повелевать вратами Бессмертных! — После краткого возбуждения Чэнь Фэн быстро успокоился. — Эх, я совсем спятил, правитель Вэньяо давно скончался, и летучая рыба Вэньяо теперь просто обычная подвеска.
Цзяо Чоу махнул рукой:
— Ступай, присматривай за каменным гробом.
Чэнь Фэн поклонился:
— Этот ваньбэй прощается.
Когда Чэнь Фэн покинул Снежную Беседку, Сяо Жун спросил:
— Можно ли доверять этому человеку?
Цзяо Чоу невинно ответил:
— Я знаком с ним всего одну ночь, да и общались мы немного, откуда мне знать, можно ему доверять или нет?
Сяо Жун нахмурился:
— Раз не знаешь, зачем поручаешь ему дела?
Цзяо Чоу изогнул губы в сладкой, глупой и легковерной улыбке.
Сяо Жун: «...»
Цзяо Чоу похлопал Бессмертного Мечника Хань-шань по плечу:
— Жун-эр.
Сяо Жун: «...»
— Я усвоил от Вэй Тяньяня два принципа, хочешь послушать?
Сяо Жун слегка склонил голову, словно заинтересовавшись.
Цзяо Чоу сказал:
— Первый: не думай, что ты очень умен. Второй: не думай, что другие дураки.
Сяо Жун смотрел на Цзяо Чоу, а Цзяо Чоу смотрел на тушеное мясо, от которой так и веяло цветом, ароматом и вкусом, вызывая слюнки.
Цзяо Чоу заверил:
— Не волнуйся, ничего не случится. Мы можем поесть?
Сяо Жун помолчал, взял палочки, а на лице его читалась покорность судьбе: «Ты же просто отмахиваешься от меня».
***
Позавтракав, все отправились на площадку для оценки сокровищ, и Сяо Жун наконец вспомнил, что надо напомнить им о осмотрительности в словах и поступках. Маленькие мечники, услышав, что сегодня случится беспорядок, просияли еще больше, чем в предыдущие два дня. Не страшась скрестить мечи ни с кем, они лишь боялись, что суматоха окажется недостаточно велика.
Цзяо Чоу с изумлением заметил:
— И впрямь, новорожденный теленок не страшится гиены.
Сяо Жун удивился:
— Почему именно гиены?
— Копят зло под личиной добродетели, копят перья и топят ладью, копят клевету и растворяют кости[2]. Недостойны зваться людьми, не заслуживают имени тигра. А еще... больше всего я ненавижу гиен.
Сяо Жун почувствовал в его словах скрытый смысл, но не успел докрутить эту мысль и расспросить, как увидел, что мимо проходят ученики школы Небесных Врат.
Увидев Цзяо Чоу, Вэй Чансун явно удивился, приоткрыл рот, но тут же был грубо схвачен главой секты. Цзяо Чоу мягко улыбнулся ему и, как обычно, прошел мимо, а Вэй Чансун застыл как вкопанный... и, в оцепенении, позволил главе школы увести себя.
Все из Мечевого ордена Янь-шань поднялись на почетные места. Все как всегда, та же тарелка изысканных сладостей. Сяо Жун тут же убрал сладости и заменил их на несколько тарелок с орехами и цукатами, приготовленными заранее.
Цзяо Чоу с усмешкой посмотрел на него:
— Не нужно так уж встревоженно относиться к каждой былинке.
Но Сяо Жун покачал головой:
— Не нужно терпеть.
Цзяо Чоу уставился на тарелку со сладостями, и в глазах его на мгновение мелькнуло смятение.
Всего лишь тарелка сладостей, вызывающих воспоминания, всего лишь ничтожный пустяк, даже не ослепляющий и не удручающий. Он давно привык терпеть такое, терпел — и привык, терпел — и ничто уже не тревожило его сердце. И тут впервые кто-то сказал ему: «Не нужно терпеть».
Заметив взгляд Цзяо Чоу, Сяо Жун просто убрал ту тарелку со сладостями в Свиток в Рукаве.
С глаз долой, из сердца вон.
Цзяо Чоу фыркнул, и набрал горсть семечек подсолнуха. В его глазах уже снова играла насмешка.
***
На третий день, во время пира Сокровищ, с самого начала царили пустота и безмолвие. Не было и следа оживленности предыдущих двух дней.
Вокруг площадки для оценки сокровищ, ранее окруженной толпой, уже не было видно и тени гостей. Все сидели смирно на своих местах, а те немногие, кто пришел поглазеть, вспомнив вчерашний урок, не смели подходить слишком близко.
Из-за вчерашнего отравления гостей репутация пира Сокровищ пострадала, и слава ее разом померкла.
Но Цзяо Чоу считал, что мера была как раз подходящая: и укротила тенденцию павильона Редких Сокровищ в последние годы кичиться богатством и привлекать излишнее внимание, и не позволила ему окончательно пасть. Такое двойное благо трудно назвать ненамеренным со стороны Чжэнь Юя.
Маленьких мечников Мечевого ордена Янь-шань пытался приструнить их шишу-цзу. Сначала они еще сидели с прямой спиной, но чем дольше длилось мероприятие, тем труднее им было усидеть на месте. Кто облокачивался на перила, вглядываясь вдаль, кто бродил по залу, а кто-то даже в углу упражнялся с мечом, используя вместо клинка палец.
Фэйюй была исключением, но у нее была другая проблема. Она могла не ерзать, но не могла не собирать сплетни.
Перед ней сидел самый большой источник слухов в Мечевом ордене Янь-шань. Как же тут удержаться и не заговорить?
— Цзяо-цяньбэй, цукаты вкусные?
Цзяо Чоу подвинул к ней тарелку с цукатами:
— Не стесняйся, твой шишу-цзу тут вывалил целую гору цукатов.
Фэйюй с простоватым видом спросила:
— А где эта гора? Когда они на ней созревают? Цукаты растут на деревьях или в земле?
Цзяо Чоу: «...»
Цзяо Чоу помолчал мгновение, затем, схватившись за лоб, промолвил:
— Глупая ты девчонка, цукатами они становятся после засахаривания, а срывают с веток фрукты. Я хотел сказать, что твой шишу-цзу принес столько цукатов, что можно гору сложить, и за тысячу лет не съесть.
Фэйюй воскликнула:
— Как недальновидно!
Цзяо Чоу энергично закивал: наконец-то кто-то это осознал! Бессмертный Мечник Хань-шань слишком расточителен, давайте вместе его осудим!
И тут Фэйюй наставительно изрекла:
— Шишу-цзу, в этом мире, кроме цукатов, орехов и тушеного мяса, есть еще вяленое мясо, лакричные конфеты, сушеная рыбка, хрустящие гоба с перцем и солью, острые утиные шейки[3], не говоря уже о местных деликатесах, бла-бла-бла...
Сяо Жун слушал с предельной серьезностью.
Цзяо Чоу: «...»
Цзяо Чоу метался между совестью и едой, раздумывая, стоит ли предотвращать появление целых гор яств, но... хрустящие гоба и острые утиные шейки вроде бы неплохи, и пряная сушеная рыбка тоже... Пока он мучился выбором, вбежал рыдающий Вэй Чансун.
— А-ди, А-ди, А-ди, спаси меня!
Цзяо Чоу вздохнул:
— Что опять? Я же велел тебе сохранять спокойствие.
Ранее, проходя мимо, Цзяо Чоу улыбнулся Вэй Чансуну. Другие, возможно, не поняли бы, но Вэй Чансун, выросший с ним вместе, наверняка разгадал: «Держись, не горячись, и смотри мое представление!»
Но Вэй Чансун все же пришел и ошеломил всех присутствующих заявлением:
— Я хочу отречься от школы Небесных Врат.
Подслушивающие маленькие мечники: «!!!»
Уголок губ Цзяо Чоу дернулся:
— Не дури...
— Я не дурю, я серьезно. — Вэй Чансун словно сдувшийся мячик, опасаясь множества ушей в комнате, выражался намеками: — Про все те мерзости школы Небесных Врат, я не говорю, ты и сам знаешь. Мне правда надоело. После твоего ухода дядя снова нацелился на меня, они опять заставляют меня пить то зелье... Я боюсь, боюсь, что однажды проснусь и уже не буду собой.
Цзяо Чоу похлопал его по плечу:
— Потерпи еще немного, сегодня помогу тебе узурпировать трон.
Вэй Чансун весь затрясся, глаза наполнились ужасом, выступил холодный пот.
— Сегодня? Что за черт? Я не хочу! Объявляю — я прямо сейчас отрекаюсь ммммм! — Не договорив, он получил по губам талисманом Безмолвия. Вэй Чансун рванулся бежать, но тело сковал талисман Обездвиживания.
Вэй Чансун застыл на месте, готовый расплакаться:
— Мммм! Ммммм мммм!
«А-ди! Зачем ты меня подставляешь!»
Цзяо Чоу погладил его по голове, словно собачку, и с умилением промолвил:
— Разве это подстава? Разве узурпация это не хорошо? Разве быть мэнчжу это не счастье?
Вэй Чансун яростно замотал головой:
«Какое там, к черту, счастье! Одна головная боль!»
Цзяо Чоу мягко сказал:
— Помнишь, что я сказал тебе десять лет назад? Самое время дать ответ.
Вэй Чансун перестал бороться и смотрел на него в оцепенении. Оказывается, уже прошло десять лет…
Десять лет назад он был удручен и влачил жалкое существование, десять лет спустя он притворяется дурачком и не желает умирать.
Десять лет назад он с уверенностью клялся отомстить, десять лет спустя он всеми силами стремится избежать этого.
Десять лет назад Цзяо Чоу сказал: «Твоей ненависти недостаточно, трудно достичь великого».
Он не соглашался, его переполняла ненависть, он жаждал собственноручно убить родителей. Как же может не хватать ненависти?
Спустя десять лет он обнаружил, что ненависти и вправду не хватило. За какие-то десять лет она полностью истощилась. Ненавистные люди остались ненавистны, ненавистные дела продолжаются, а он лишь хочет бежать. Его крылья окрепли, он может жить в свое удовольствие и один. Он жаждет свободы, ему нет дела до потопа, что грядет за его спиной.
Цзяо Чоу спросил:
— Вэй Чансун, ты решил?
Талисман сам отклеился, и Вэй Чансун услышал, как сам говорит:
— Я хочу уйти.
Талисман Обездвиживания тоже отпал, и Цзяо Чоу тихо произнес:
— Удачи.
Вэй Чансун пошевелил одеревеневшими ногами и зашагал к двери — тяжело, будто неся груз в тысячу цзиней, но в то же время словно сбросив его.
Десять лет назад двое малышей сидели плечом к плечу на закате, вокруг них колыхались бескрайние поля маньчжужша-хуа. Ребенок, сажавший цветы, спросил его: «Ненавидишь? Через десять лет не хочешь вместе со мной отомстить семье Вэй?»
Маленький Вэй Чансун кивнул:
— Десять лет — это слишком долго, и я хочу, чтобы они вкусили стократной боли.
Но ребенок, сажавший цветы, покачал головой:
— Твоей ненависти недостаточно, трудно достичь великого. Спрошу тебя через десять лет.
Вэй Чансун горько усмехнулся:
— Все-таки я не способен на великое.
Слишком трудно ненавидеть человека, слишком трудно хранить эту ненависть. В жизни столько прекрасного, и, стоит чему-то милому занять твои мысли, уже не вырваться наружу. Инстинкт человека — стремиться к радости, и чтобы отринуть все радости, слепо следуя за болью, нужна огромная сила воли.
Вэй Чансун находил тысячи причин убедить себя оставить ненависть и встретить новую жизнь. Долг за рождение, долг за воспитание, долг за наставления… если говорить прямо, все сводилось к одному слову: бегство.
В конце концов, эти люди рано или поздно умрут, он не станет ни помогать, ни добивать. Он сделал все, что мог.
В конце концов, у них есть и другие враги, жаждущие их крови, так что не стоит пачкать руки.
«Действуй. Пусть им будет как можно хуже.
Действуй. Все это меня не касается».
Нравится глава? Ставь ♥️
[1] Ваньбэй (晚辈) — уничижительное самообращение, буквально «младший».
[2] Копят зло под личиной добродетели... растворяют кости (积恶以伪善，积羽以沉舟，积毁以销骨 jī è yǐ wěishàn, jī yǔ yǐ chén zhōu, jī huǐ yǐ xiāo gǔ) — отсылка к классическим китайским идиомам, означающим, что даже малое зло, ложь или клевета, накапливаясь, приводят к катастрофическим последствиям.
[3] Хрустящие гоба (椒盐锅巴 jiāoyán guōbā) — закуска из поджаренной рисовой корочки с перцем и солью. Острые утиные шейки (麻辣鸭脖 málà yā bó) — популярная острая закуска из утиных шеек, маринованных в пряном соусе.
http://bllate.org/book/12501/1112792
