Цзяо Чоу погрузился в воспоминания, а Сяо Жун начал строить планы на будущее. Прислонившись друг к другу, они предавались размышлениям, абсолютно не совпадавшим по смыслу. Лишь когда в окно влетел черный бумажный журавль и устремился прямиком к Цзяо Чоу, они наконец сдвинулись с места.
Цзяо Чоу схватил журавля и встряхнул, но тот остался недвижим, не рассыпавшись строчками иероглифов, как в прошлый раз.
— И-и... — этот магический журавль был зашифрован.
Цзяо Чоу собрался, особым способом развернул бумагу и, прищурясь, принялся внимательно читать.
Сяо Жун извлек из Свитка в Рукаве две духовные лампы, и прежде сумрачная комната мгновенно озарилась светом.
Да, в этой комнате не было светильников, весь свет исходил от сияния сокровищ: бесценные жемчужины светились, а инкрустированные в стены самоцветы сверкали. Когда пришло время спать, гасить оказалось нечего, пришлось задергивать вышитые занавеси и пологи — крайне неудобно.
Сяо Жун с трудом понимал подобное.
Светящиеся жемчужины, сколь бы редки ни были, все же не так практичны, как обычная лампа. К чему эти излишества?
Стены, оклеенные каллиграфией известных мастеров, антикварные вазы, выставленные напоказ, даже подставки для ног из драгоценной древесины бессмертного духа, которую не найти днем с огнем — каждая вещь в убранстве комнаты имела свою историю. Неизвестно, кто был тот, что воздвиг этот золотой чертог для Цзяо Чоу, но почему видна лишь грубая демонстрация богатства, а не искренняя забота?
Беспримерный антиквариат, знаменитая цинь «Опаленный хвост феникса», ослепительно сверкающая шахматная доска из самоцветов...
Судя по характеру брата Цзяо, он разве что воскликнет «Дорого-богато!», но даже не прикоснется ко всему этому. Диковинных сокровищ здесь много, но нет ни одной вещи, что была бы по душе брату Цзяо. Разве что вазы отчасти соответствуют его вкусу, но в них нет живых цветов... А брат Цзяо больше всего любит (портить) живые цветы.
Бессмертный Мечник Хань-шань судорожно утешал себя: не винить же меня за то, что я не разглядел намеков. Улик было слишком мало.
Закончив осмотр, Сяо Жун застыл у стены, глядя на вазу, и неизвестно о чем думая.
Цзяо Чоу с любопытством спросил:
— Что ты разглядел?
Сяо Жун вопросительно произнес:
— И тебе нравится это?
Цзяо Чоу вздрогнул:
— Ты что, собрался все это скупить?!
Сяо Жун с притворной серьезностью промолвил:
— Если тебе нравится...
— Не нравится! — Цзяо Чоу тут же прервал расточительные речи расточительного мечника. — Антиквариат мне не оценить – он бесценный, от сверкающей шахматной доски глаза болят, каллиграфия знаменитостей и рядом не стоит с моими подлинными шедеврами, а играть на такой драгоценной цинь «Опаленный хвост» мне будет жалко!
Цзяо Чоу подвел итог:
— Все это красивые, но бесполезные вещи: когда голоден их не съесть, когда жажда их не выпить, когда холод — они не согреют, когда жара — не охладят. Тушеное мясо куда больше радует мое сердце, все это мне совсем не по нраву!
Сяо Жун с удовлетворением изрек:
— Тогда ладно.
«Все-таки мой способ содержания правильный. Цзяо-сюну нравятся практичные вещи, вроде треножника для пилюль; в еде, одежде, жилье и передвижении он неприхотлив, использует все, что я куплю; бережлив и экономен, никогда не транжирит, да еще и меня контролирует; каждый день радуется, если ест тушеное мясо, и даже его привередливость в еде весьма удобна; иногда сам готовит жареный батат или фазана и щедро угощает меня…»
Взгляд Бессмертного Мечника Хань-шаня смягчился: брата Цзяо очень легко содержать, хотя другие этого не понимают.
Цзяо Чоу: «???»
Цзяо Чоу стало не по себе от такого взгляда, и он осторожно спросил:
— Ты все еще переживаешь из-за того случая?
Сяо Жун покачал головой:
— Это я не разглядел людей, ты тут ни при чем.
— Так что ты собираешься...?
Сяо Жун ответил:
— Войду в мир, буду закаляться в испытаниях, постигать коварство людских сердец, испробую все вкусы человеческой жизни.
Цзяо Чоу с сожалением воскликнул:
— Не надо! Такой невинный и чистый двухсотлетний Бессмертный Мечник, как ты, — да во всем мире культиваторов не сыщешь больше такого! Ты знаешь, что встречаешься реже, чем древние божественные звери? Держись, последняя добродетель мира культиваторов!
Сяо Жун подумал, что он шутит, и, не желая поддерживать шутку, серьезно промолвил:
— Цзяо-сюн, не научишь ли меня?
Цзяо Чоу: «...»
«Вот же напасть какая! Бессмертный Мечник Хань-шань сам приглашает меня к его растлению?»
***
Глубокой ночью Цзяо Чоу в одиночку захватил большую кровать, а Сяо Жун устроился со скрещенными ногами на лежанке в наружной комнате.
Так они и спали всегда: никто не мешал друг другу, и никому это не казалось странным. Погружаясь в сон, Цзяо Чоу вдруг вспомнил о письме Вэй Чансуна и пробормотал:
— Вэй Чансун предупредил меня бежать, куда глаза глядят. Школа Небесных Врат точно тоже замешана, а этот болван Вэй Мянь, скорее всего, опять стал орудием в чужих руках... Хр-р-р...
Сяо Жун: «...»
Сяо Жун, услышав лишь часть его монолога, еще долго ждал, но в итоге дождался лишь тихого посапывания.
— Цзяо-сюн?
— Ванъю-сюн?
Сяо Жун поднялся, подошел к кровати и раздвинул слои пологов, открыв Цзяо Чоу, свернувшегося калачиком в ногах.
Странное дело: в какую бы разнузданную позу он ни ложился изначально, уснув, Цзяо Чоу всегда сжимался в комочек. Сворачивался, занимая крошечный уголок, словно беззащитный зверек, жалкий и милый одновременно.
К тому же, спящий Цзяо Чоу был на редкость бдителен... И сейчас он уже проснулся...
Цзяо Чоу жалобно прохрипел:
— Чего тебе?
Сяо Жун быстро выделил главное:
— Письмо, бежать.
Цзяо Чоу, покорно вытянувшись, принял стандартную позу для сна «обняв единство»[1], похлопал по свободному месту рядом и сказал:
— Забирайся. Все равно ты сидишь в медитации, а тебе не все ли равно, где сидеть? А то я опять на полуслове... а-а-ах~ усну.
Сяо Жун послушно сел на край кровати.
Цзяо Чоу, прогоняя сонливость, промолвил:
— Вэй Чансун, мой старший брат, и вообще, мы неплохо ладили, так что вряд ли он захочет мне навредить. Помню, в былые времена я за него дрался, с ним играл, помогал ему ублажать дядюшку... а он за мной прибирал, на себя вину брал, наставников от меня отвлекал...
Сяо Жун сказал:
— Это неправильно.
Цзяо Чоу рассмеялся:
— Все дети озорничают и проказничают. Такие глупые и послушные, как ты, — редкость, да еще какая.
Сяо Жун сделал акцент:
— Дети?
Цзяо Чоу... Цзяо Чоу неловко рассмеялся:
— Ха-ха-ха, да у тебя талант, уже научился подтрунивать надо мной! Я ведь все это ради Вэй Чансуна. Не смотри, что сейчас он живой и любит притворяться, в детстве был как грибочек: угрюмо стоял в углу и не разговаривал. Я потратил кучу сил, чтобы он стал общительнее. Этот мелкий сначала меня в штыки воспринимал, а потом все равно весело пошел со мной крыши сносить, уроки прогуливать и пакости устраивать!
Сяо Жун представил эту картину, и в душе у него шевельнулась зависть.
Но тут Цзяо Чоу неожиданно бросил:
— Вэй Чансун — это оболочка, которую Вэй Мянь приготовил для Вэй Тяньяня.
Сяо Жун: «...»
Прошло немало времени, прежде чем Сяо Жун осознал смысл этих слов:
— Ты хочешь сказать, что мэнчжу школы Небесных Врат намеревается использовать тело родного племянника, чтобы воскресить Янь-шэн-чжэньцзюня?
Цзяо Чоу фыркнул:
— Братья Вэй Мянь не были родными по крови, а Вэй Чансун ему не родной племянник. Перерожденное тело Вэй Тяньяня не могло культивировать, и Вэй Мянь придумал захват тела и воскрешение в чужом трупе. Для пущей надежности он из тысяч людей выбрал Вэй Чансуна — «траву у своего порога». Я же уже говорил тебе: семья Вэй заботится лишь о том, чтобы Вэй Чансун был жив, даже если он вырастет никчемным.
Сяо Жун совершенно не мог этого понять:
— Родители Вэй Чансуна тоже в курсе?
Цзяо Чоу кивнул:
— Под небом все суетятся, каждому выгода нужна.
Сяо Жун пробормотал:
— Все оказалось так низко...
Цзяо Чоу с удивлением посмотрел на него:
— Что в этом удивительного? Тебя ведь тоже родители продали.
Сяо Жун тихо сказал:
— Мои родители из-за бедности продали дитя, чтобы прокормиться. Его родители, живя в роскоши, жаждали еще большего. Одни были загнаны в тупик, другие были движимы ненасытной алчностью. В конечном счете, путь разный, суть одна, и лишь цена отличается.
— Ответ верный. — Цзяо Чоу щелкнул пальцами. — Кстати, а куда тогда делись деньги от продажи тебя?
Сяо Жун ответил:
— Ты их съел.
Цзяо Чоу с восхищенным видом:
— «Хорошему учиться трудно, а плохое само пристает»! Даже осмотрительный Бессмертный Мечник Хань-шань начал острить! Воистину, я совершил тяжкий грех.
Сяо Жун невозмутимо произнес:
— Так и было на самом деле.
Цзяо Чоу быстро решил сменить тему:
— На чем я остановился? Не перебивай.
Сяо Жун снова выделил главное:
— Воскрешение в чужом трупе.
— Верно, воскрешение в чужом трупе. Вэй Мянь этот... упертый, упрямый как осел, не одумается, пока не увидит собственный гроб. Он упорно нарывается на большую беду. Вылитая мать, мчится в преисподнюю широким шагом, и не удержать. — Цзяо Чоу выдал длинную тираду, выдохнул, и наконец подвел итог: — Могу лишь сказать: не зря он сын Вэй Тяньяня и Цзяо Юйхэ.
Сяо Жун... Сяо Жун резко повернул голову:
— Что?!
Редкая для Бессмертного Мечника Хань-шань потеря самообладания вызвала у Цзяо Чоу новый приступ хохота.
— Когда уничтожали семью Цзяо, Цзяо Юйхэ уже была на сносях. Вэй Мянь был самым невезучим, достались же ему такие родители. Еще не родившись, он получил чужие грехи. Мать — своевольная, отец — бесчувственный и холодный, оба заняты тем, что считают важным. Родили ребенка, но не воспитывали.
Цзяо Чоу, что редко для него, проявил долю сочувствия:
— Видимо, чем больше не хватает, тем сильнее жаждешь. Привязанность Вэй Мяня к семейным узам граничит с безумием. К другим он беспощаден, а к Вэй Тяньяню, бывшему для него и учителем, и отцом, он почтителен, и всегда искал способ воскресить его… Знаешь, самая первая причина, по которой Вэй Мянь меня возненавидел, была до глупости детской. Ему казалось, что он самый умный и одаренный на свете, а еще у него был такой величественный отец, которого нельзя было признать, вот он и обижался. Да и Вэй Тяньянь ко мне относился лучше, чем к нему. Лишь придираясь ко мне, он мог заслужить внимание отца.
Цзяо Чоу скривился:
— И он не посмотрел, что мне, когда Вэй Тяньянь подобрал меня, было всего пять лет! И не стыдно ему!
Сяо Жун спросил:
— Ты тогда не знал о деле Цзяо Юйхэ.
Цзяо Чоу кивнул:
— То было мое второе перерождение, все было смутно, многого я не знал.
— А они... — Сяо Жун нахмурился. — Они вместе тебя обманывали?
Улыбка в глазах Цзяо Чоу померкла:
— Вэй Тяньянь был до того осмотрителен, что ни с кем бы не объединился, он один устроил ловушку, скрывая ото всех. Жаль, что дела пошли не так, как задумывалось: в той безупречной ситуации вдруг возникла непредвиденная помеха...
Опустив тему помехи, Цзяо Чоу продолжил:
— Вэй Тяньянь под предлогом искупления моих грехов пошел на смерть, обманув всю Поднебесную, приобрел великую славу, но заставил Вэй Мяня возненавидеть меня до потери рассудка — так сильно, что в тот каменный гроб, предназначенным Вэй Тяньянем для себя, заточил меня.
Сяо Жун удивился:
— Каменный гроб, который Вэй Тяньянь оставил для себя? Но зачем там печати?
— Потому что он боялся умереть! — злорадствуя, сказал Цзяо Чоу. — Сколько злодеяний совершил Вэй Тяньянь, знал только он сам. Он предчувствовал, что, переродившись, попадет в мир животных или даже вовсе лишится шанса на бессмертие, став простым смертным. Потому он создал каменный гроб, и наложил печати, чтобы заточить собственную душу и дождаться момента для воскрешения в чужом теле.
У Сяо Жуна начала болеть голова. Янь-шэн-чжэньцзюнь строил козни направо и налево, разве это не утомительно?
Цзяо Чоу насмешливо заметил:
— Человек предполагает, а Небо располагает. Вэй Тяньяню, наверное, и в страшном сне не могло привидеться, что его послушный сыночек окажется вылитой Цзяо Юйхэ, который молча нарывается на большую беду. Мать и сын один за другим подвели его… Вэй Мянь, по глупой импульсивности, закопал меня заживо в том гробу и тем самым подставил Вэй Тяньяня, ха-ха-ха-ха! Вот она, немедленная расплата!
Заживо?!
Сяо Жун инстинктивно схватил Цзяо Чоу за руку.
Оказывается, заживо... Понятно, почему такая великая обида...
Цзяо Чоу равнодушно позволил ему держать себя за руку и продолжил:
— Чем больше Вэй Мянь делал, тем больше ошибался. Если бы Вэй Тяньянь и впрямь воскрес, он бы не стал благодарить его, а лишь отверг, оттолкнул, терзал бы самыми холодными словами — точно так же, как когда-то терзал Цзяо Юйхэ. Янь-шэн-чжэньцзюнь всю жизнь творил добро и накапливал заслуги, но любил лишь себя и жил лишь для себя. Все, кто стоял у него на пути, были отброшены, как сор. Как Цзяо Юйхэ, как Вэй Мянь, как я...
Сяо Жун едва пришел в себя от череды сокрушительных для его картины мира фактов, как получил новый удар.
— Ты...
Цзяо Чоу тихо рассмеялся:
— Вэй Тяньянь был моим закадычным другом.
После смеха он снова испустил тихий вздох:
— Он хорошо ко мне относился. Очень хорошо. Даже лучше, чем ты. Но фальшь остается фальшью. Как он ни старался, как ни строил козни, в конце концов все раскрылось, и он заплатил цену куда страшнее смерти. Знаешь, он один из первых, кто стал уговаривать меня встать на путь исправления. Я был уже почти готов оставить ненависть. Право, всего чуть-чуть оставалось, и я бы отказался от пути Перерождения, всего чуть-чуть — и в мире больше не было бы Цзяо Ванъю - «Счет закрыт».
Сяо Жун: «...»
Сердце Бессмертного Мечника Хань-шаня сжалось, и он мог лишь безуспешно снова и снова прогонять ци по меридианам.
«Что со мной? — подумал он. — Неужели ошибка в практике?»
Нравится глава? Ставь ♥️
[1] Обняв единство (抱元守一 bào yuán shǒu yī) — даосская медитативная поза, также аллюзия на позу эмбриона, в которой спит Цзяо Чоу.
http://bllate.org/book/12501/1112791
