Хань Юй давно привык к тому, что жизнь идёт не по плану. Вернее, он научился жить в режиме сбоев — и находить в них смысл.
Из всех книг он больше всего любил «Старик и море» Хемингуэя. Образ упрямого кубинского рыбака врезался в него на уровне костного мозга — человек способен идти дальше своих пределов, когда кажется, что уже некуда. Именно этим он всегда и подпитывал себя в моменты, когда всё рушилось.
Ещё в средней школе его мать активно играла на бирже. Подросток, движимый любопытством, начал рыться в книгах по инвестициям, которые валялись дома. Те — ещё начального уровня — он глотал взахлёб. Иногда даже осмеливался комментировать мамины позиции по акциям — с серьёзной миной и дерзкими поправками. Она только смеялась, хлопала его по голове:
— С таким чутьём, сынок, ты в жизни не пропадёшь.
Он и сам тогда не думал, что когда-нибудь эта «финансовая интуиция» станет для него не просто навыком, а средством выживания.
После того как он потерял обоих родителей, от них остались лишь ничтожные пакеты убыточных акций, которые на тот момент не стоили и бумаги, на которой были напечатаны. Только на первом курсе университета, копаясь в старом ватнике матери, он случайно нашёл распечатку с транзакциями. Вспомнил про те самые акции… и, от нечего делать, зашёл в терминал.
Там случилось чудо. Эти, казалось бы, похороненные бумаги внезапно ожили и полезли вверх. Именно с этого началось его погружение в рынок — с того самого «первого вдоха» мёртвого актива.
Потом всё пошло по нарастающей. Он рос, учился, работал. С приходом в компанию Цзян Вэя расширился круг знакомых, появились крупные контакты.
Инвестирование стало его территорией. Он не забросил биржу — наоборот, окреп. Более того, среди его постоянных клиентов появились солидные европейские фонды.
Но быть лишь чьей-то тенью — не его путь. Делать деньги для других — это удобно, но не навсегда. Поездка в Германию должна была положить конец этому периоду. Он собирался выковать себе полноценную броню — не быть больше «агентом» в чьих-то сделках, а стать хозяином собственной системы.
Он знал, что преждевременно раскрыв свою личность Лу Мали, сыграл ва-банк. Это был не лучший ход. И Хань Юй это прекрасно понимал. Но у него не было другого выхода. Всё, что может случиться дальше, — он уже просчитал ещё на пороге офиса «Канхуа». Он шёл туда не как марионетка, а как игрок.
Он не боялся. В нём не было страха — был азарт. Это был его момент.
Он был в том самом возрасте, когда энергия бурлит в венах, а цели горят перед глазами. Это не тот герой, что плачет над «Троецарствием», размышляя о тщете мира. Нет. Он был из тех, кто пишет свою версию этой книги — своей рукой, своей кровью.
И чем сильнее противник, тем ярче внутри него разгорался огонь.
Даже если это — Лу Мали.
Какими бы ни были впереди волны — высокие, с хищными, острыми, как зубы акулы, гребнями — Хань Юй знал: стоит в перерывах между боями увидеть красивое, доброе лицо этого идиота, и в сердце становилось чуть-чуть теплее.
Он даже не успел подняться по лестнице, как заметил: окно в квартире открыто. Видимо, Цзян Вэй вернулся раньше — должно быть, переживал за его руку.
— Идиот, — подумал Хань Юй, и на сердце потеплело.
Открыл дверь… и в лицо ему метнулась курица.
— Держи её! Хватай! — заорал Цзян Вэй из кухни, в фартуке и с ножом наперевес.
Хань Юй с каменным лицом шагнул вбок. Курица, пролетев коридор, исчезла в лестничной клетке.
Цзян Вэй всплеснул руками, но, увидев гипс на руке, смутился. Нельзя больного нагружать. Убежал. Вернулся через полчаса — весь мокрый, с уже ощипанной, мёртвой курицей.
— Секретарь Ли сказал, что деревенская курица — лучшее, что может быть для бульона. На рынке фиг знает что продают, вот я и поехал на ферму. Купил у тётки. Только она предупредила, что к курице привязалась, убивать не будет. А я подумал: ну что там — убить курицу? — Он оглянулся, понизил голос: — А она, зараза, шею дёргает, нож не поставишь! В итоге пошёл на рынок, отдал двадцатку — и дело сделали.
С этими словами он поставил тушку на стол, а потом аккуратно нагнулся у дверей, достал из шкафчика тапки и бережно переобул Хань Юя, будто тот был старенькой бабушкой с подагрой.
— Ты ж с рукой… чего по улицам шатаешься?
Хань Юй ничего не ответил. Осмотрел гостиную: клочья пера, пятна куриного помёта, разбросанные газеты и тазики. Поморщился. Уголки губ скривились в насмешке:
— Ты что, думал, курица — такая же тупая, как ты? Встанет, шею вытянет и скажет: «Режь меня»?
— …
Вчерашний удар по стене всё ещё отдавался в атмосфере — и Цзян Вэй, приглушив обиду, сделал вид, что ничего не слышал. Притих, пошёл обратно на кухню — рубить лук, чеснок, готовить наваристый суп из той самой деревенской курицы.
Он как раз прижал тушку к разделочной доске и собирался расчленять, как вдруг почувствовал жар у себя за спиной.
Хань Юй, незаметно подойдя, обнял его одной рукой за талию и начал прикусывать влажную шею.
Шея у Цзян Вэя — слабое место. Мгновенно подогнулись колени, и рука с ножом стала как ватная.
— Ты чего? Ну хорош, я ж готовлю… — запротестовал он, но голос дрогнул.
— М-м… суп пересолил, по-моему… — прошептал Хань Юй, губами обводя мочку его уха. Голос — как тёплая волна.
Его губы двигались, как змея, пробираясь всё глубже в чувствительный слуховой проход. Цзян Вэй попытался дышать ровнее, но через пару секунд плюнул — бросил нож, развернулся и крепко обнял Хань Юя.
Когда-то он мог только украдкой разглядывать эти брови, этот прямой, гордый нос. А теперь — мог целовать, прикасаться, пить его вкус, сколько душе угодно.
И когда их губы сомкнулись, языки сплелись, из груди Цзян Вэя вырвался тихий стон — тонкий, почти девичий. Он и сам не заметил, как ответ Хань Юя стал всё более грубым, требовательным. Границы снова исчезли.
К несчастью, помощник теперь с одной рукой — ни тебе пристать как следует, ни закон нарушить без суеты. Прежде Цзян Вэю достаточно было сделать вид, что сопротивляется, прикрыть глаза наполовину — и наслаждаться полным курсом услуг. А теперь… всё самому.
И вот уже он сам тянется, сам расстёгивает, сам направляет… Руки дрожат, голова идёт кругом, и весь образ благородного, недоступного «господина Цзяна» окончательно разлетается в прах. На его месте — возбуждённый, потерянный, насквозь откровенный в своих желаниях человек.
Насытившись «куриным бульоном» до последней капли, Цзян Вэй повалился на грудь Хань Юя, полуприкрыв глаза и слушая его сердцебиение.
А потом, словно через толщу воды, услышал:
— Только что звонили из Германии. Что-то случилось. Придётся вылетать раньше. Завтра днём — самолёт.
Цзян Вэй не сразу отреагировал. Лишь сонно пробормотал:
— Угу…
Прошла минута.
И тут он резко приподнялся, глаза распахнулись:
— Так скоро?!
Хань Юй, откинувшись на подушки, легонько ущипнул упавшую щёку Цзян Вэя:
— Сейчас ведь глобализация: что деревня, что мир — одно и то же. Я всего на пару дней в соседний хутор. Чего ты так, будто апокалипсис на носу?
Слова звучали с лёгкой усмешкой, но сам факт оставался фактом — отъезд был завтра, и Цзян Вэй это прекрасно осознавал. Человек, которого он годами не отпускал от себя ни на шаг, вдруг так просто улетает. Один.
Сердце замирало, а в груди — ощутимая пустота.
Но, как ни странно, его кислая мина только радовала Хань Юя. Несмотря на то, что одна рука была не в строю, сил у него оставалось предостаточно, чтобы притянуть своего хмурого «хозяина» и, поигрывая губами и кое-чем другим, шептать в ухо всякое — пока тот снова не заулыбался.
— Слушай, я вот слышал, в Германии бардак. Там, говорят, даже проституция легальна. Ты там, ну… — Цзян Вэй не сдержался, высказал свою тревогу.
Но не успел договорить — гладкую щёку тут же цапнули зубами.
— Я, по-твоему, до такого докатился, чтобы шлюх искать? Даже если припрёт — я себе приличную немецкую даму найду.
— Попробуй только! — возмутился Цзян Вэй, забравшись сверху и уставившись в глаза.
Однорукий рыцарь с характером из низкопробного романа выгнулся, зло ухмыльнувшись:
— Спокойно. Я там буду пай-мальчиком. Но при одном условии — ты мне пришлёшь откровенное фото. Сексуальное. Глядя на него, я буду… практиковаться в духовной верности.
Когда Цзян Вэя хорошенько приложили снизу, он аж подскочил и оказался аккурат сверху. Прильнул к уху Хань Юя и шепнул:
— Может, тебе сегодня наесться впрок?.. Вдруг в Германии с голоду загнёшься…
Босс сказал — подчинённый сделал.
Аппетит у Хань Юя разыгрался не на шутку.
Всю ночь в голове у Цзян Вэя крутилась одна-единственная фраза:
— Го’эр, твоя пташка — точно легендарный орёл!
Наутро Цзян Вэй поднялся пораньше. С чувством, толком, с расстановкой собрал два чемодана. Рука у Хань Юя всё ещё не в порядке, а в Германии заботиться о нём будет некому — тревожно, да только что поделаешь.
В аэропорту, после того как багаж сдали, Хань Юй направился к контролю безопасности. У Цзян Вэя глаза заслезились. Вокруг — влюблённые парочки, прощаются, обнимаются, целуются.
Но он сам — ничего не осмелился сделать. Только стоял, с глазами, налитыми влагой, глядя на уезжающего человека, которого — по правде говоря — он и отпускать-то не умел.
Хань Юй, напротив, выглядел совершенно спокойным. Обнял Цзян Вэя крепко, но по-деловому: тепло, но сдержанно — не больше пары секунд.
— Я пошёл. Буду звонить каждый день.
И, не оглядываясь, вошёл в зону досмотра.
Цзян Вэй смотрел ему вслед до последней точки — до тех пор, пока фигура не растворилась в толпе. Потом, неохотно, медленно повернулся… и сразу же врезался в кого-то лбом.
— Ой, извините!.. — пробормотал он машинально. Поднял глаза — и застыл.
Перед ним стояла Лу Яо — всё та же безупречно стильная: в коротком чёрном платье, с леопардовым шёлковым шарфом от Gucci, массивными солнцезащитными очками и огромной сумкой LV на плече. Улыбалась вежливо и притягивала взгляды, будто и не была частью толпы.
— Какая встреча, Цзян Вэй.
Цзян Вэя будто током ударило. Его взгляд упал на посадочный талон в руке Лу Яо — тот же рейс, что и у Хань Юя. В голове громыхнуло.
— Ты… тоже в Германию летишь? — спросил Цзян Вэй едва слышно.
Услышав это «тоже», Лу Яо приподняла бровь и с улыбкой уточнила:
— Ах, у меня отпуск. Я решила устроить себе автотур по Германии. Давненько хотела расслабиться.
А кто это у нас ещё летит в Германию?
— А… друг один, — пробормотал Цзян Вэй, но тут же мысленно выругался: даже если промолчит, всё равно на борту пересекутся.
Чёрт бы побрал такие «совпадения»!
Он не успел как следует это осмыслить, а Лу Яо уже махнула на прощание и направилась к контролю.
Цзян Вэй, поддавшись импульсу, рванул следом — и, конечно, его тут же остановил сотрудник:
— Сэр, предъявите посадочный талон.
Он встал столбом, безмолвно тараща глаза. Хотел указать на удаляющуюся Лу Яо и сказать:
«Следите за ней! Не дайте ей прибрать моего мужика!» — но язык не повернулся.
Снаружи аэропорта он долго стоял, задрав голову к небу, пока самолёт не превратился в точку и не исчез среди облаков.
И тогда, с какой-то горькой досадой, подумал:
Шестнадцать лет ждал свою Сяо Лунню — да ты просто святой, Ян Го.
Хотя… неужели за всё это время ни разу не махнул крылом налево, а?
📎 Примечание переводчика:
Ян Го и Сяо Лунню — культовые персонажи из китайского романа «Бог войны-кондор» (神雕侠侣, буквально: «Божественный орёл, великий герой») писателя Цзинь Юна.
Он — горячий ученик, она — ледяная наставница. Любовь между ними — трагическая и… почти стерильная.
По сюжету Сяо Лунню исчезает на шестнадцать лет, а Ян Го остаётся в одиночестве и, по канону, хранит ей верность — без отвлечений и без слабостей.
http://bllate.org/book/12492/1112432
