Красное масляное снадобье жгло не хуже перца.
Когда Хань Юй с недобрым прищуром обхватил слегка смущённую «гордость» босса, Цзян Вэй сначала почувствовал, как в паху будто сквозняк потянул, а затем — словно его живьём бросили в кипяток. Он дёргался и вопил, как ошпаренная лягушка:
— Ай! Пусти! Жжёт! Жжёт же, гад! Умру сейчас!
На глазах бодрый «луковый росток» быстро увял под воздействием жгучего масла.
Хань Юй, возвышаясь над ним, разглядывал это жалкое зрелище: сползшие до колен трусы на одной ноге, белая кожа бёдер, растрёпанные волосы, дрожащие губы, потёкшие слёзы — где тут был тот важный «господин директор»?
Он прищурился с каким-то непонятным выражением, а Цзян Вэй, отворачивая лицо, избегал взгляда, мечтая провалиться в щель между подушками.
Старая, въевшаяся в кости неуверенность подняла голову: да, у него есть деньги, но что с того? Он же просто жалкий выскочка, которому повезло родиться в семье с состоянием. Снимешь фирменный костюм — и вот он, дрожащий, униженный, готовый расплакаться.
А напротив — человек, который даже в такой ситуации, занимаясь откровенно непристойным, умудряется выглядеть уверенно и почти царственно.
— Я… я тебя уволю! — выдохнул он хрипло, пытаясь найти хоть какое-то оружие.
— Уверен? — вскинул бровь Хань Юй.
Воспоминание о только что пережитом быстро остудило пыл. Злополучные слова « да пошёл ты на хер» прокатились по языку… и были проглочены обратно.
Видя, как у босса напряглись шея и уши от внутренней борьбы, Хань Юй не сдержался и хмыкнул:
— Да ладно тебе, шучу я. Обиделся, что ли?
И, не дожидаясь ответа, поволок босса в ванную. Включил душ, отрегулировал температуру и аккуратно начал смывать с пострадавшего участка остатки масла.
— Я… я сам могу… — пробормотал Цзян Вэй, протягивая руку к душу.
Но Хань Юй отодвинул её:
— Стой ровно. Живот только что маслом натёрли, не мочи.
Цзян Вэй стоял столбом, а перед его глазами покачивалась грудь Ханя Юя — белая майка облепила её, намокнув от брызг. Проступили контуры кожи, едва заметные движения мышц под тканью… Всё это подрагивало от каждого движения, и каждый брызг казался нарочно рассчитанным.
И в голову лезла только одна мысль: это уже не издевательство. Это пытка эстетикой.
Неясно почему, но Цзян Вэя внезапно охватила жажда. Он сглотнул слюну, пытаясь избавиться от ощущения сухости, и машинально перевёл взгляд вверх… на те самые губы.
Тонкие, да, но чертовски мягкие. Особенно в тот момент, когда из них вырывалось тёплое дыхание…
Поняв, куда катятся мысли, он вздрогнул. Но было поздно. Хань Юй уже остановился и теперь смотрел на него с каким-то лукавым прищуром:
— У тебя опять встал.
Цзян Вэй впал в панику. Хотел было объяснить, что это всё из-за струй воды… Но Хань Юй уже выпрямился, и те самые тонкие, мягкие губы накрыли его рот.
Не только мягкие. Скользкие… Когда тёплый, гибкий язык пробрался внутрь, в голове Цзян Вэя осталась только эта мысль. Потом — вообще никакой.
Хань Юй обвился вокруг него, словно змея: десять ловких пальцев касались везде и сразу, то сжимая, то гладя, выжимая из тела всю скопившуюся, колючую от неловкости и запрета, жажду. Сильные пальцы снова сосредоточились на его члене, массируя головку, скользя по уздечке, пока не сомкнулись на всей длине горящего ствола.
Цзян Вэй почти бессознательно приник к телу Хань Юя, дрожал, как натянутая струна в финальном аккорде. Он содрогался в руках подчинённого, как будто по команде.
Наглые пальцы усилили напор, движения стали быстрыми, почти агрессивными. Когда волна оргазма накрыла Цзян Вэя, он застонал, отбросив всякий стыд.
И только когда голова немного прояснилась, когда он увидел, как белые следы спермы, закручиваясь, исчезают в сливе под душем, его снова начала бить мелкая дрожь.
Он… он только что возбудился от голого тела Хань Юя. И — что хуже всего — в его руках закончил целый боевой цикл: от взвода до выстрела.
С усилием он оттолкнул Хань Юя, схватил со стула полотенце и закутался, в голове пульсировала одна мысль: «Когда там уже этот чёртов год?»
Как он оделся и вышел из квартиры, он потом так и не вспомнил. Помнил лишь, что, забравшись дома под одеяло, долго лежал, уставившись в потолок, и только тогда до него дошло: А зачем вообще Хань Юй меня поцеловал?
Это же был идеальный шанс для контратаки… А он? Упустил его.. Хоть кулаком в стену бей!
Хотя… может, это был просто розыгрыш? Очередной фарс, чтобы выставить его идиотом?
Пожалуй, другого объяснения у Цзян Вэя и не находилось.
В ту ночь Цзян Вэй ворочался до самого рассвета. Невнятная, жгучая тревога грела нервы, как утюг на максимуме, и даже сны вышли обрывочными, спутанными — и в каждом, так или иначе, появлялся один и тот же человек.
Хань Юй. С привычным прищуром и высокомерно приподнятым носом он снова и снова смотрел на него во сне и язвительно шептал:
— У тебя встал. Ты извращенец.
К десяти утра следующего дня Цзян Вэй наконец решился выйти из дома. Перед этим он раз десять глубоко вдохнул, будто перед прыжком в холодную воду, — собирая в кулак всё мужество, на какое был способен.
Не показать слабину! Ради этого Цзян Вэй ещё с пяти утра стоял перед зеркалом, репетируя будущую разгромную речь. План был чёткий: ворваться, вбить Хань Юя в пол словами, напомнить, что есть граница между личным и рабочим, и что никакое «держу тебя за слабое место» не даёт права сидеть у него на шее и командовать парадом!
И вот, собрав всю «мощь небесного грома», он распахнул дверь кабинета…
В кресле за столом сидел не его подчинённый, а его родной отец — собственной персоной.
И не просто сидел, а пребывал в режиме «буря пятой категории».
— Ну что, паршивец, соизволил вспомнить, что у тебя есть работа? — рявкнул тот. — Я спрашиваю, чем ты, мать твою, вчера занимался?!
За его спиной, в тени, стоял Хань Юй с выражением лица, которое даже описать сложно. Но если бы Цзян Вэй был склонен к литературным метафорам, он бы сказал: «скорбим и молимся».
Он… он что, проболтался?! Рассказал? Этот ублюдок всё выложил его отцу? Без зазрения совести. Без чести. Предатель!
Губы Цзян Вэя затряслись от возмущения. Он ткнул пальцем в этого предателя и, срываясь на крик, выпалил:
— Э-э-это… это он меня… заставил!
http://bllate.org/book/12492/1112414
