В аэропорту Цзян Вэй стоял у выхода для встречающих и терпеливо ждал.
На последней онлайн-встрече он уже видел Марка — немецкого дизайнера — и его помощника, пусть и только по видео. Поэтому, когда из потока людей вынырнула светловолосая макушка, Цзян Вэй сразу поднял руку. Марк заметил его и тут же пошёл навстречу.
По стереотипу немцы должны быть собранными, даже слегка деревянными. Но этот дизайнер лет тридцати с лишним неожиданно обрушился на него с горячим, почти медвежьим объятием — так крепко, что Цзян Вэй едва не захрипел. Похоже, утончённая, по-восточному аккуратная внешность пришлась иностранцу по душе.
Стоило, однако, Марку заговорить, как земля ушла из-под ног: в уши полетела плотная очередь немецких звуков, будто кто-то забивал сваи прямо в череп. На встречах ведь всегда был Хань Юй — переводил, сглаживал, объяснял. А теперь он явился сюда гордо и один… и только сейчас понял, во что вляпался. Пришлось стоять, моргать и пялиться, пока Марк жестикулировал и тараторил.
Марк быстро сообразил, что с немецким здесь глухо, и перешёл на берлинский английский. Цзян Вэй судорожно выуживал из памяти жалкие остатки словаря и отвечал фирменным «фончэн-инглишем» — криво, ломано, с такими паузами, что туда можно было вставить рекламный блок.
Пока они мучили друг друга языковым суржиком, наконец появился Хань Юй. Спокойно оттеснил Цзян Вэя и на безупречном немецком заговорил с Марком. Цзян остался в стороне, слушая, как они перекидываются фразами, будто теннисными мячами.
В такие моменты он ненавидел, что рост и осанка придают человеку ту самую чёртову харизму. Стоит встать прямо, добавить в голос каплю ледяной уверенности — и никто не подумает, что перед ним должник по уши в долгах. Более того, выглядел Хань Юй сейчас куда круче, чем он, законный директор компании.
Когда оба немецких гостя устроились на заднем сиденье, Цзян Вэй сел спереди а Хань Юй ха руль.
Делать было нечего, и взгляд Цзян Вэя сам собой скользнул к водителю: от густых чёрных бровей — к длинным пальцам, уверенно державшим руль, а потом обратно — к прямому, идеальному профилю. Нос у него был… да что там, нос мечты. Как вообще бывает такая геометрия?
Глаза Цзян Вэя бегали по нему, как утюг по доске. Не заметить этого было невозможно. И когда на светофоре загорелся красный, Хань Юй лениво облокотился на подоконник, подпер голову рукой и, чуть прищурившись, скосил взгляд на него.
Цзян Вэй тут же отвёл взгляд и, не придумав ничего лучше, потянулся к солнцезащитному козырьку:
— Эту штуку пора менять. Старая и дурацкая. Помнишь, я говорил про умный, с автоматическим затемнением?..
— Так это он и есть, — спокойно приподнял бровь Хань Юй. — Вчера поставил.
— …Вот почему он такой неудобный! Что за хрень?! Сними обратно, срочно! — вспыхнул Цзян Вэй, чувствуя, как в лице проступает раздражённый румянец.
Вот так — ни капли чувства момента. Как можно быть таким бесчувственным? И это — его подчинённый! Хорошо ещё, что сзади иностранцы. Иначе он бы уже провалился сквозь пол от стыда.
Хотя, по правде говоря, и этого хватало, чтобы почувствовать себя униженным. Он сидел, упрямо сверкая глазами в окно, будто стекло было виновато в его неловкости.
Хань Юй только невнятно усмехнулся, и машина мягко тронулась с места.
Когда двух немцев доставили в их временные апартаменты, Марк тут же подскочил к Цзян Вэю и застрочил на своём тарабарском. Цзян, устало закатив глаза, бросил взгляд на Хань Юя. Тот чуть выгнул бровь, достал из кармана ручку и, наклонившись над столиком, быстро что-то нацарапал на блокноте.
И в этот момент из его кармана выскользнула маленькая тёмная тряпка.
Реакция у Цзян Вэя была как у кота, заметившего упавшую мышь: молниеносная, бесшумная — и так, чтобы никто не заметил. Он нагнулся, подхватил находку и сунул её в свой карман, после чего невозмутимо объявил, что пойдёт в туалет.
В руке оказались… трусы. Те самые, которые Хань Юй украл у него. Ткань будто хранила остаточное тепло. Цзян Вэй уставился на них — с отвращением, изумлением… и странным внутренним трепетом.
Хань Юй псих. Настоящий псих. Извращенец.
Но отражение в зеркале — с румянцем на щеках и глупой улыбкой — говорило совсем другое.
Почему он это сделал? Что собирался с ними делать? И с каких это пор между ними началось хоть что-то, отдалённо похожее на… ну, это? Не пора ли перевести Хань Юя в другой отдел? Подальше — чтобы остудить эту пошлую, абсолютно неуместную интригу.
А может, наоборот — пусть остаётся. Пусть видит. Пусть мучается. Пусть знает, что есть вещи, к которым он никогда не прикоснётся.
В конце концов, Цзян Вэй же «офисная королевишна», верно? И у офисной королевы Хань Юй… трусы нюхал? Вот именно. Хотя… что в них вообще нюхать? Мерзость! Больной!
С этим хаосом в голове Цзян Вэй вдруг улыбнулся, поднёс ткань к лицу и осторожно вдохнул. Чёрт возьми… он просто хотел понять, какой именно «перверсивный опыт» пережил этот тип.
…
Когда Хань Юй, оставив Марку свой телефон, обернулся, он увидел дорогого директора, выходящего из туалета с красными глазами и текущим носом.
— Цзян-цзун, гости устроены. Можем ехать, — произнёс он спокойно, будто ничего необычного не произошло.
Но Цзян Вэй даже не взглянул — только фыркнул и зашагал к выходу, кипя изнутри.
Хань Юй, давно привыкший к его вспышкам и переменчивому настроению, лишь чуть приподнял бровь и спокойно пошёл следом.
Они молча вошли в лифт. Но как только двери закрылись, Цзян Вэй взорвался:
— Хань Юй! Ты, мать твою, совсем охренел?! Намазать мои трусы перцем?! Это… это же, сука, подлость высшей категории!
В памяти живо всплыло, как он, по-дурацки довольный, поднёс их к носу — и через секунду, захлёбываясь слезами и соплями, чуть не рухнул. Нос защипало мгновенно, а из красивых глаз покатились крупные капли.
Хань Юй машинально проверил карман — пусто. «Добыча» исчезла. А ведь план был тонкий: подложить перцовую «бомбу» в шкафчик Цзян Вэя и тихо наслаждаться эффектом. Но его застукали, когда он вернулся с пьянки, и пришлось выкручиваться — забрать с собой. Кто ж знал, что всё обернётся так.
Он откинулся на стенку лифта, лениво вытянул руку и притянул Цзян Вэя ближе.
Этот изнеженный эстет с аллергическим отвращением к любому перцу даже алкоголь выбирал мягкий — терпкое вино или шампанское. А сейчас у него розовело всё: нос, крылья носа, глаза — красноречивое свидетельство недавней пытки.
— Ты что, нюхал свои же трусы? Ты нормальный? Фу, мерзость, просто грязный извращенец! — вернул все эпитеты Хань Юй.
Слушать такие перевёрнутые обвинения было выше сил. Цзян Вэй, задыхаясь от ярости, замахал пальцем:
— Ты… ты… ты уволен! Слышишь?! У-ВО-ЛЕН! Пошел вон, мудак!
Хань Юй без спешки окинул его взглядом с головы до ног, будто перед ним был не начальник, а экспонат в цирке — обезьяна с ярко-красным носом. Играючи сжал его гладкую щёку:
— Ты это серьёзно? Только потом не прибегай обратно, жуя сопли.
— Прибегать? К тебе?! Да на рынке труда таких, как ты, — мешками! Без работы останешься — не вздумай ко мне являться! Урод… ненавижу…
Хань Юй не стал спорить. Когда лифт остановился, он развернулся и легко, почти демонстративно красиво, вышел.
Цзян Вэй проводил его взглядом… и вдруг понял, что проклятая перцовая приправа всё ещё действует: глаза снова наполнились слезами, а нос — жгучим огнём.
http://bllate.org/book/12492/1112410
