Бай Гэ — теперь настоящая больная птица. Он больше не мог лететь. Ни крылья, ни острые перья — всё обмякло и потухло.
Гу Вэй пристёгивал его ремнём безопасности с такой осторожностью, будто боялся сломать. Та ярость, с которой он недавно стягивал его верёвками, исчезла. Теперь он держал запястье Бай Гэ в ладонях, красными глазами вглядывался в оставленные следы — и осторожно их массировал.
— Куда ты меня везёшь? — язык едва шевелился, но голос прозвучал. Бай Гэ потянул за ремень, пытаясь отстегнуться, посмотрел в окно. — Только не в подвал.
Эти слова ударили в самое сердце. Гу Вэй сжал руль и глубоко вдохнул:
— Не в подвал. В больницу.
С тех пор как он вынес его из квартиры, в ушах Бай Гэ стоял шум. Но слово «больница» он расслышал.
— Ночь на дворе. Давай завтра.
— Нет. Сейчас.
Он помнил дату на бланке. Первый осмотр был месяц назад:
— Прошёл месяц. Надо снова всё проверить. Посмотреть, как растёт опухоль.
Бай Гэ всё ещё смотрел в окно:
— Я спрашивал у врача. Старик говорил — операция очень тяжёлая. Можно не выжить.
— Я позову своего учителя. И специалистов. Без операции не справиться, — Гу Вэй за пару минут выстроил в голове чёткий план действий. Нажал на газ — и повёз Бай Гэ в больницу.
Раньше Бай Гэ не хотел умирать на операционном столе. Ему казалось — впереди есть ещё полгода. Теперь он чувствовал: может не дожить и до завтра.
Он смотрел в окно, где проплывали огни, машины, прохожие, и снова задал вопрос, который уже однажды задавал старому врачу:
— Если сделать операцию... всё будет хорошо?
— Будет. Обязательно будет, — ответил Гу Вэй без тени сомнения. Как будто одним этим утверждением он мог стереть все плохие варианты. Его голос звучал совсем не так, как у того старика.
...
В больнице Бай Гэ уже лежал на койке.
Гу Вэй оформил все бумаги, по коридору сновали медсёстры: измеряли давление, стягивали руку жгутом для анализа крови, вешали кислородную трубку на нос.
Бай Гэ корчился: трубка мешала, раздражала, хотелось сорвать. Но только он поднял руку — Гу Вэй сразу всё понял.
Одной рукой он прижимал ватный шарик к месту укола, другой перехватил запястье:
— Не снимай. Нужно. Скоро пойдём на рентген.
Бай Гэ тяжело выдохнул. Запах антисептиков — приторный, резкий, раздражающий. Гу Вэй всегда тоже пах дезинфекцией… но это был другой запах. Гораздо мягче.
Наверное, подумал он, у его носа был фильтр. Фильтр на Гу Вэя.
Гу Вэй повёл Бай Гэ на снимки. Все эти процедуры он уже проходил, знал, чего ждать, и потому вёл себя спокойно и послушно. Несколько анализов отложили на утро.
Когда оформили палату, медсестра надела ему на руку медицинский браслет, а на тыльную сторону ладони — поставила катетер для капельницы.
Бай Гэ смотрел, как его тело перебирают чужие руки, поворачивают, наклоняют, прокалывают. Казалось, что это происходит не с ним. Он как будто наблюдал кино: тусклое, беззвучное, чужое.
Единственное, что казалось реальным — голос Гу Вэя из коридора. Он звонил. Судя по обращению, на том конце — либо крупный специалист, либо кто-то из высшего медицинского руководства. Гу Вэй извинялся за поздний звонок, говорил вежливо, но в голосе всё равно звенела тревога.
В больнице не бывает дня и ночи. Свет в палате белый, холодный, беспощадный — как будто эта белизна тает и капает прямо в глаза. Над головой — три флакона, капельница. Даже они раздражают.
Бай Гэ закрыл глаза. Перед сном подумал: всегда считал, что живёт по полной. Делает, что хочет. Мстит тем, кто обидел. Покупает, что хочется. Деньги есть. Дом, машина, друзья — всё есть. И даже человек, которого любил — рядом. Связан с ним.
Но если задуматься… кажется, он никогда не получал то, чего хотел, именно тогда, когда больше всего хотел.
Если суждено умереть на операционном столе — может, и хорошо. Так он не будет больше тащить за собой Гу Вэя.
...
Гу Вэй вернулся в палату. Бай Гэ уже спал. Лоб опять вспотел. Он смочил полотенце, осторожно протёр ему лоб и переносицу.
Бледное лицо. Потрескавшаяся нижняя губа. Ровное, но тяжёлое дыхание. Одеяло прикрывало только живот — он подтянул его выше, на грудь.
Когда-то такой громкий, дерзкий, неугомонный, резкий, Бай Гэ… теперь лежал тихий, почти невесомый. Даже во сне — нахмуренный лоб. Как будто даже там не даёт себе отдохнуть.
Он — нейрохирург. А у него дома — больной. И всё это время он ничего не замечал.
Он ведь видел, что Бай Гэ похудел. Видел, как тот стал вялым. Заметил, как он стал больше пить сладкого. И вдруг тот, кто всегда говорил, что даже умереть хочет вместе, вдруг ничего больше не хотел.
Гу Вэй подумал — психологическая травма. Даже советовался с психотерапевтом. Не подумал, что дело в теле, а не в душе.
Он даже с Чжао Сянмином говорил об этом. Тот долго думал, а потом сказал: мол, может, Бай Гэ прошёл через что-то серьёзное. Увидел смерть — и прозрел. Бывает же, что люди внезапно «постигают истину», отрекаются от всего, от семьи, от привязанностей — и идут в монахи.
Но Гу Вэй в это не верил. Бай Гэ — и вдруг прозрел? Да он же плотский до мозга костей!
Он подумал: если Бай Гэ всё действительно отпустил — то что тогда делать ему?
И тогда он увидел.
Бай Гэ лежал на кровати, с сигаретой во рту. Один. С игрушкой. И звал его по имени.
Он стоял в ногах кровати и смотрел.
Смотрел, как тот, не возвращаясь домой, не обращаясь к нему — всё равно зовёт. Даже в этом. Даже так.
И в его груди вспыхнули сразу два пламени.
Одно — горячее, яростное, срывающееся в потолок. Он злился. Злился на Бай Гэ за то, что тот предпочёл бездушную вещь, а не его. За то, что ушёл.
Другое — тёплое, медленно охватывающее грудь. Потому что понял: Бай Гэ ничего не отпустил. Ничего не забыл. Он не прозрел.
Он остался прежним.
Он всё ещё был тем самым Бай Гэ. Тем, кто жаждал, хотел, жёг.
Гу Вэй всегда думал: тело Бай Гэ будто из железа. Не человек, а машина. Болезни — не про него.
За все годы вместе он помнил лишь пару раз, когда тот болел — по пальцам одной руки пересчитать.
Гу Вэй никогда не встречал таких людей, как Бай Гэ. Ничто не могло его придавить.
Он с самого детства знал: у Бай Гэ — железная судьба.
Сколько раз он его видел? Постоянно — в драке. Вечно в крови, в синяках, с разбитым ртом и опухшими глазами. Он долго не мог рассмотреть, как Бай Гэ выглядит на самом деле.
У него была маниакальная чистоплотность. А одежда Бай Гэ вечно в грязи, в пыли, с отпечатками ботинок. Гу Вэй не помнил, чтобы он вообще когда-то выглядел чисто.
Однажды он увидел Бай Гэ на улице. Бай Гэ тоже его заметил. Сплюнул кровавую слюну на асфальт, рукавом вытер разбитый рот и... улыбнулся. Вся пасть в крови — а он улыбается:
— Гу Вэй, утро доброе!
И вот тогда Гу Вэй впервые подумал: как он может улыбаться? С такими ранами? Ему что, не больно?
Позже Бай Гэ уже не был тем, кого били. Он стал тем, кто бил. Гу Вэй видел, как он дрался: с кирпичом, с камнем в руке. Размахивая рукой, как молотом, разгон брал с десятка метров, подпрыгивал — и целился прямо в головы. Сколько бы их ни было — ему было плевать.
Он не берёг себя, он был сумасшедший.
Но именно это безумие и сделало так, что его больше никто не трогал. Потому что Бай Гэ не боялся умереть.
Для Гу Вэя он был как несчастье, которое живёт вечно. И если беды живут по сто лет — Бай Гэ должен прожить тысячу.
Иногда он думал: Бай Гэ, наверное, вообще не человек. Может, он демон. Или дух. Какая-то аномалия, пришедшая из потустороннего мира, чтобы ходить по земле.
...
Дом в пригороде он выбирал специально для Бай Гэ.
Когда встречался с агентом, сказал сразу: нужен подвал. Обязательно. Чтобы можно было спрятать.
Если Бай Гэ согласится вернуться — всё будет, как раньше. Они смогут вместе приезжать туда, жить, отдыхать. Рядом река. Вода чистая, рыбы — жирные. Бай Гэ любит рыбалку.
Но если он не согласится — тогда да. Тогда он действительно собирался спрятать его. Убрать с глаз. Закрыть в подвале. Чтобы тот не выходил никогда. Чтобы был только у него. Только под ним.
Потому что верёвку между ними завязал первым именно Бай Гэ. Как он теперь может её развязать?
Может, раньше это всё были только слова. Но с той самой секунды, как Бай Гэ сказал: «Иди найди кого-нибудь другого», — Гу Вэй начал действовать. И тот дом стал его любимой частью плана.
А окончательно он решился после того, как увидел фотографии сада. Там — два больших боярышника. Старый владелец показал, как они усыпаны плодами осенью. Красные, как фонари. Стоило Гу Вэю посмотреть на фото — слюна сама пошла.
Он так и не понял — почему Бай Гэ так любит боярышник.
Каждую осень тот тащил домой целые пакеты: варил повидло, делал сахарные ягоды на шпажках.
Однажды Бай Гэ промыл ягоды, насадил на бамбуковую палочку, уварил сироп. Перед тем как обмакивать, надкусил одну ягоду. Жевал, морщился, слюни текли — и при этом разговаривал:
— Гу Вэй, знаешь, каково это — быть с тобой? Это как есть боярышник без сахара. Такая кислятина… будто зубы сыпятся, и сердце выворачивает.
Гу Вэй спросил:
— Раз так кисло, зачем быть со мной?
Бай Гэ усмехнулся:
— А потому что я умею справляться.
Гу Вэй тоже усмехнулся — с издёвкой:
— Это ты умеешь. И в нужный момент прижать. И верёвкой связать.
Бай Гэ не стал спорить. Обмакнул ягоды в сироп, быстро окунул в ледяную воду. Когда достал, сахар уже застыл — глянцевый, прозрачный. Он поднял шпажку, глаза загорелись, смотрел прямо на него:
— Я не только связывать умею. Я умею делать тебя слаще. Ты — кислый. А я — тот, кто покроет тебя сахаром.
Гу Вэй тогда растерялся. Не успел ничего сказать — и вдруг Бай Гэ, с ягодой во рту, раскрыл его рот и попытался силой скормить ему эту ягоду.
Он терпеть не мог кислое. Дёрнулся, отшатнулся.
Но Бай Гэ настаивал. В итоге — язык в язык, ягода перекочевала. Гу Вэй чуть не поперхнулся.
Бай Гэ заулыбался:
— Я в сериале видел. Так делают.
Гу Вэй жевал эту чёртову ягоду, сглатывал, хмурился:
— Где ты такое смотришь?
— В любовных драмах. Там парень с девушкой едят что-то сладкое — торт или что-то. Один кусает, другой доедает.
Гу Вэй закатил глаза:
— Это называется делиться. А не силой засовывать друг другу в рот то, что ты уже надкусил.
— Какая разница, — фыркнул Бай Гэ. — Я же только один бок надкусил.
С тех пор, каждый раз, когда Бай Гэ сам делал сахарные ягоды, он обязательно заставлял Гу Вэя съесть одну. Не ел — значит, скандал. Пока не проглотит — Бай Гэ не отстанет.
Когда Гу Вэй, смирившись, ел, Бай Гэ бодал его плечом, и в его глазах горела та самая яркая, пронзительная энергия. Слова, которые он произносил, были как сироп на ягоде — тягучие, липкие, въедливые:
— Я просто хочу, чтобы ты попробовал. Что значит — сладкое, когда оно покрывает кислое. Жуй медленно. Ты почувствуешь вкус. Если не сейчас, то через десять, двадцать, тридцать лет. Когда мы поседеем, еле ходить будем, будем друг друга за руку через дорогу переводить. Когда совсем старыми станем и никого уже не узнаем, только друг друга — тогда ты точно почувствуешь. Правда, Гу Вэй. Поверь мне хоть раз. Я постараюсь сделать тебя слаще. А ты просто позволь мне это сделать.
http://bllate.org/book/12461/1109116
