Правитель бескрайних, бесплодных и суровых северных земель. Человек, которого в границах своих владений хвалили как мудрого и добродетельного правителя, но о ком за их пределами шептались как о странном и внушающем трепет существе. Искуснейший маг. Вот какие титулы сопутствовали имени Гизелля Дживентада. Он был всего на год старше и никогда не разделял ложе с женщиной, никогда не знал любовных утех. И в то же время мужчина был герцогом, окружённым сотнями приближённых и несущим на своих плечах бремя целого герцогства. Если бы Ренсли осмелился признаться вслух, что он медлит с отъездом лишь оттого, что ему было не по себе оставлять великого герцога, его бы осмеяли.
Юноша взглянул на него, сощурившись, словно от яркого света, и улыбнулся:
— Что ж, пусть будет совпадение. Идёмте. Нас, верно, уже заждались.
— Лорд Мальрозен. Это и вправду было совпадение.
— Я сказал, что понимаю. А теперь не поможете мне с вуалью?
Вид юноши по-прежнему оставался слегка недовольным, но Гизелль не стал давить, вместо этого шагнул ближе, протянул руку и бережно опустил вуаль. Ренсли закрыл глаза. В отличие от тяжёлой короны в день бракосочетания, сегодня на нём была изящная диадема с тонкой цепочкой, обрамляющей лоб. Слои вуали, прозрачные, точно крылья стрекозы, мягко коснулись его щёк. Когда юноша открыл глаза, герцог стал лишь бледным размытым силуэтом, призраком за пеленой тумана.
Гизелль протянул ему руку.
— Вам плохо видно. Я проведу вас.
Ренсли опустил взгляд на протянутую ладонь и на мгновение задумался. Всякий раз, когда им случалось спускаться по тёмной лестнице, Гизелль неизменно подавал ему руку, как трость, — безмолвную, надёжную, всегда готовую помочь. А порой, внезапно, той же рукой проводил по лбу Ренсли, проверяя, нет ли у него жара. Но стоило лишь наступить ночи, а им остаться одним — эта рука менялась. Учтивая и мягкая рука аристократа становилась куда более алчной, скользя под одежды, ища укромные уголки тела, лаская те сокровенные места, о которых Ренсли ранее и подумать не мог, что позволит кому-то касаться их при жизни.
Придя в себя, юноша улыбнулся под вуалью и взял его за руку. Пальцы легко пробежались по аккуратно подстриженным ногтям, по твёрдым костяшкам. Широкая ладонь была гладкой, но у основания большого пальца, там, где ладонь сжимает рукоять меча, и на боковой поверхности среднего пальца, что держит перо, чувствовались мягкие мозоли. Казалось, что всё началось с кончиков этих пальцев. Ренсли знал, даже если настанет день, когда они уже не смогут быть вместе, когда время сотрёт из памяти черты лица Гизелля, и останутся лишь смутные отголоски былого, он будет помнить эти руки до самого конца.
Ступая бок о бок, Гизелль едва заметно улыбнулся.
— Вы сегодня необычайно взволнованы.
— Щекотно?
Мужчина покачал головой, всё ещё улыбаясь. Супруги продолжили свой путь медленным, размеренным шагом. Когда они подошли к дверям главного зала, стражи приветственно склонили головы, и Ренсли, и Гизелль разом придали своим лицам выражение торжественной сдержанности. Они спустились по ступеням и приблизились к парадному залу, где проходил свадебный банкет.
Обычно тихое сердце крепости теперь было заполнено смехом, музыкой и живым шелестом богато одетых гостей. Едва музыка сменилась, возвещая выход герцогской четы, все, кто сидел за столами или беседовал в кружках, обернулись. Взоры устремились на хозяев вечера. Пожилой господин, должно быть, старейший среди гостей, первым поспешил изъявить своё почтение.
— Ваша Светлость, благодарю вас за честь, оказанную столь милостивым приглашением.
Гизеллю не было нужды пояснять, кто этот человек, всё и так было понятно. Перед ними стоял почётный гость нынешнего торжества — имперский посол, голос императора, правившего континентом.
Император направлял своих послов во все королевства, чтобы быть в курсе всех дел, и, само собой, один из них ныне пребывал в Ольдранте. Более того, герцогский двор принимал послов и от иных торговых партнёров, не только от Перейрала. Однако посланники, которым всё же назначали путешествие на дальний север, редко оказывались в стенах крепости. Земли Ольдранта, хоть и обширные, политически держались в стороне от остального континента и редко контактировали с другими.
— Мне жаль, что у меня не так много возможностей проявить к вам наше гостеприимство, — ответил послу Гизелль. — Но я надеюсь, что этот вечер принесёт радость всем присутствующим.
Посол учтиво поклонился и чуть обернулся, чтобы поприветствовать Ренсли.
— Ваша Светлость, до меня доходили тревожные вести, что ваше здоровье пошатнулось в суровом северном климате. Большое облегчение и великая честь видеть вас в здравии. Благодарю за такой радушный прием.
— Мне стыдно это признать, но я едва ли справляюсь с обязанностями герцогини. Боюсь, я…
Голос, исполненный достоинства, изящный и отточенный, умолк. Ренсли поднёс ладонь к своим губам и отвернулся, подавив лёгкий приступ. Сухой, непрекращающийся кашель всё вырывался, и их краткий разговор привлёк тревожный взгляд сперва посла, а следом и прочих, кто был поблизости. Теплота, ещё мгновение назад царившая в зале, вмиг угасла. По толпе гостей пробежал едва уловимый трепет беспокойства.
Из всех присутствовавших Гизелль выглядел встревоженным сильнее всего. Он склонился ближе и тихо, но настойчиво спросил:
— Вы в порядке?
— Всё… в порядке. Простите, что заставила беспокоиться, мой господин…
Голос Ренсли дрожал, словно хрупкий лепесток, готовый упасть. Легко коснувшись плеча Гизелля, он медленно выпрямился. Из-за вуали проступила слабая улыбка, и он обратился к гостям самым радостным тоном, на который был способен.
— Прошу простить мне эту минутную слабость. Не более чем небольшой кашель, уверяю, я совершенно здорова. Пир был устроен в надежде вселить в сердца каждого радость, так что отбросим же в сторону мелкие недуги и насладимся этим вечером.
— Щедрость и доброта Вашей Светлости безмерна. Я молюсь о вашем выздоровлении, — промолвил посол то, что многие не осмелились озвучить.
Чтобы развеять остатки напряжённости, музыканты заиграли более живую мелодию. Беззаботный ритм растёкся по залу, прогоняя холод. Вскоре беседа возобновилась, вино вновь полилось рекой. Гости начали выходить в центр зала, чтобы танцевать. Взгляд Гизелля всё ещё оставался полным тревоги.
— Вы в порядке? Не стоит перенапрягаться, если неважно себя чувствуете. Банкет может подождать, его можно устроить позже. Вам нужно отдохнуть.
— О чем вы, Ваша Светлость? Я притворялся, — быстро прошептал юноша, прикрывая рот веером. — Все считают, что герцогиня слишком слаба, чтобы покидать покои. Сегодня же она чудесным образом выздоровела настолько, чтобы ненадолго показаться.
Глаза герцога на мгновение распахнулись от понимания, а затем вернулись к своему обычному спокойствию. Мужчина поднёс к губам искусно сделанный серебряный кубок, скрывая за его краем лёгкую улыбку.
— Простите меня. Я ничего не смыслю в этом.
— Не стоит. У каждого свои сильные стороны, — легкомысленно отозвался Ренсли. Затем на мгновение его взгляд зацепился за зал, чтобы как следует рассмотреть. Когда-то на их свадебном пиру он был в центре торжества. Но тогда это место казалось далёким. По-настоящему чужим. Ему оставалось лишь наблюдать, как другие на его празднике пьют и танцуют, а ноги юноши, жаждущие присоединиться, так и остались приросшими к полу. Теперь это казалось Ренсли другой жизнью.
Он оглядывал зал с неким умиротворением, пока не почувствовал на себе чей-то взгляд. Инстинктивно обернувшись, молодой человек встретился с янтарными глазами. Великий герцог смотрел на него. Даже сквозь дымку вуали Ренсли мог различить твёрдость и непоколебимость в нём, как будто тот ждал всё это время. Гизелль протянул ему руку.
— Моя леди, позвольте пригласить вас на танец? — Сегодня Ренсли был не Ренсли Мальрозен, а Иветт Эльбанес, пропавшей принцессой. И исполнял он эту роль безупречно. Хотя всё было лишь представлением, сегодня — только на эту ночь — зал принадлежал ему.
Юноша понимал, что это будет последним из всего, что даровал ему великий герцог.
— Я согласна. — Он вложил свою руку в перчатке в ладонь Гизелля. Когда они поднялись, по залу, словно весенний ветерок, пронёсся восхищённый вздох. Кружащиеся пары замедлили шаг и отступили к краям, освобождая в центре место для хозяев вечера. Чета медленно спустилась по невысоким ступеням и остановилась лицом к лицу в центре зала. Гизелль склонился, чтобы прошептать так, чтобы слышал только Ренсли:
— Я впервые танцую перед таким количеством людей. Чувствую себя неловко.
— Мы достаточно репетировали. У вас всё получится.
Музыка, что затихла при появлении пары, вновь заиграла. Придворный танец Корнии, который Ренсли попросил заранее. Мелодия началась с медленного, мрачного, тяжёлого звучания нот, который можно было принять за скорбный гимн. Но для танцующих томный ритм был приглашением, пространством, чтобы дразнить и соблазнять. Незнакомая композиция погрузила толпу в напряжённую тишину. Все взгляды следили за великим герцогом и его супругой. Их тени двигались и колебались под люстрами, приводимые в движение мерцающим светом свечей, парящих и мерцающих высоко над ними. Центральные люстры и канделябры вдоль стен излучали тёплое пламя.
Сначала держась поодаль, супруги поклонились с изящной грацией. Ренсли прижал руку к пышной юбке и склонился в реверансе. Гизелль же, следуя отрепетированным движениям с безупречной точностью, коснулся поцелуем тыльной стороны своей ладони и протянул к нему руку. За тонкой вуалью губы Ренсли изогнулись в улыбке. Великий герцог, никогда не знавший любви и относившийся к браку как к вопросу государственной важности, по-настоящему верил в то, что может распоряжаться близостью и скреплять человеческие узы, как придворные указы. Было ли это высокомерием? Или неопытностью? То, как неуклюже вышел поцелуй, и как мужчина посмотрел на него с молчаливой решимостью, подтолкнуло Ренсли ко второму варианту: эта уверенность герцога могла исходить из простого неведения. И юноша, безнадежно в него влюблённый, находил пленительной даже эту его черту. Возможно, это было лишь несправедливым суждением — он зашёл слишком далеко, чтобы относиться к нему не иначе, как с нежностью.
Но это уже не имело значения. У него не осталось ни времени, ни сил для горечи. Они шагнули навстречу друг другу и соединили руки. Едва их ноги начали двигаться в такт, музыка постепенно повеселела. Тяжёлый, мрачный тон исчез, уступая место более живым, беззаботным нотам. По залу вновь пополз шёпот, болтовня усилилась с переменой настроения. Раздались даже редкие одобрительные хлопки. Герцог обвил рукой талию юноши, а тот мягко положил ладонь ему на плечо. Затем в подходящий момент Ренсли прыгнул, и Гизелль легко поднял юношу в воздух. Восторженный возглас прокатился по толпе.
http://bllate.org/book/12459/1660325
