Каково это — когда тот, кого ты любишь, любит тебя в ответ?
Это как быть статистом на театральных подмостках, безмолвно сливаться с фоном, оставаясь незамеченным ни одним зрителем, — и вдруг тебя выталкивают в самый центр сцены, где все огни и взгляды устремляются на тебя, делая единственным и неповторимым главным героем.
Или будто ты, пробираясь сквозь дождь и ветер, сквозь тернии и топи, весь в ранах и ссадинах, гонишься за порхающей бабочкой, а когда уже выбиваешься из сил и останавливаешься, обнаруживаешь, что она сама опустилась тебе на ладонь.
Цун Лин широко раскрыл рот, долго переваривая слова Сюй Хана, прежде чем они наконец уложились у него в голове.
Его иссохшее, как старое дерево, лицо вдруг затрещало по швам, будто сквозь кору пробивалась молодая зелень. За великой скорбью внезапно последовала великая радость, полная невероятного изумления. Его грудь вздымалась так сильно, что рана на плече вновь раскрылась, и кровь выступила наружу.
— Хе-хе… Ха-ха-ха… — Цун Лин смеялся, качая головой. Казалось бы, этому следовало радоваться, но сейчас в его смехе звучала насмешка судьбы. — Он любит меня? Неужели… неужели он влюбился в того, кого больше всего ненавидел? Ха-ха… хе…
В этом смехе была и вера, и неверие.
— Ладно, ладно… Вполне возможно. Даже собака за столько лет может привязаться. Только его любовь ко мне и моя к нему… они разные.
Посмеявшись еще немного, он в изнеможении откинул голову на стену, тяжело дыша: — Спасибо… Хотя бы перед смертью я узнал об этом.
Хоть капля утешения — чтобы понять, что его жертвы были не совсем напрасны.
Жаль, что узнал он об этом слишком поздно. Небеса не были к нему благосклонны. Кроме резких перепадов эмоций, это знание ничего не меняло.
Что поделать — не судьба ему быть счастливым.
Выслушав всю историю, Сюй Хан вернулся к главному: — Думаю, ты согласен на предложенную мной сделку.
— Ты хочешь спросить о начальнике штаба, верно?
Сюй Хан промолчал, что было равносильно согласию.
Цун Лин облизал пересохшие губы: — Я знаю, ты, наверное, затеваешь что-то опасное. Хоть это и не мое дело, просто запомни, чем кончил я. Будь осторожен. Ты умен — если можешь жить спокойно, зачем играть с огнем?
Перед лицом смерти слова становятся искренними. Сюй Хан верил, что Цун Лин говорит от чистого сердца. Он горько усмехнулся: — Ты тоже был умен и тоже хотел жить спокойно. Но разве получилось?
В этом мире редко все идет как задумано. «Как пожелаешь» — именно потому, что ничего не складывается, люди молятся на коленях.
В смутные времена мечтать о покое — возможно, всего лишь иллюзия.
Цун Лин кивнул: — Спрашивай, что хочешь. Все, что знаю. — Затем его взгляд помрачнел. — Но у меня есть еще одна просьба… Вернее, даже не просьба, а мольба.
— Говори.
Трещины в уголках губ Цун Лина растянулись в жалкой, хитрой ухмылке: — Изначально я не задумывался об этом, хотел просто тихо уйти… Но ты рассказал мне о его чувствах, и мне стало обидно. — Он замолчал, затем продолжил: — После моей смерти расскажи все Дуань Чжаньчжоу… Мне кажется, это несправедливо. При жизни я ничего от него не ждал, но пусть хоть после смерти он почувствует угрызения совести… Моя мать говорила: когда человек умирает и подходит к мосту Найхэ, если в мире живых о нем кто-то помнит, отвар Мэнпо будет сладким.
Эта просьба заставила Сюй Хана взглянуть на него по-новому:
— Хорошо.
Даже если бы Цун Лин не попросил, он все равно рассказал бы Дуань Чжаньчжоу.
Долги нужно возвращать. Таков закон.
Когда все недоговоренности были улажены, они долго беседовали. Две тени на стене сливались и раскачивались, и камера уже не казалась такой мрачной.
Вопрос — ответ. Так они говорили, пока керосин в лампе почти не закончился и комната не погрузилась в полумрак. Кроме мотыльков, бьющихся об стекло, их разговор никто не слышал.
Закончив, Цун Лин глубоко вздохнул, его лицо выражало облегчение. Он посмотрел на Сюй Хана и тихо улыбнулся: — Мы говорили так долго… Я хочу пить. Господин Сюй, дай мне то, что у тебя за пазухой.
Сюй Хан, уже собравшийся встать, замер. Даже жест, которым он отряхивал одежду, прервался на полпути. Взглянув в ясные глаза Цун Лина, он понял — тот раскусил его.
Этот парень был слишком проницателен.
— Все-таки догадался… — Сюй Хан достал из-за пазухи маленький пузырек.
Увидев его, Цун Лин словно почувствовал, как из его плеча выдернули стальную иглу. В его взгляде к Сюй Хану появилась благодарность:
— Я знал. Ты ведь врач. В глубине души ты добрый.
Это был яд — лучший из тех, что Сюй Хан когда-либо готовил. Выпивший его немеет, сердце постепенно останавливается, без мучений — словно умирает от разрыва сердца.
Он был уверен: даже если кого-то считают никчемным, этот человек заслуживает достойной смерти. Лучше яд, чем расстрел на глазах у толпы. Но он колебался, стоит ли показывать пузырек.
Предложить яд — значит подтолкнуть к смерти. В этом была своя жестокость.
Медленно положив пузырек в правую ладонь Цун Лина, Сюй Хан увидел, как тот на мгновение застыл, затем подтянул колени, поднес сосуд ко рту и попытался зубами открыть крышку. Но у него ничего не вышло. В конце концов Сюй Хан сам вытащил пробку и поднес пузырек к его губам.
Но Цун Лин вдруг спросил: — Он… сладкий?
Перед лицом смерти его волновало только это.
Сюй Хан с трудом выдавил из себя:
— …Сладкий.
— Хорошо.
Он улыбнулся, как ребенок, получивший конфету, захватил горлышко зубами, запрокинул голову и выпил до дна. Приторный яд сладкой волной прокатился по горлу и разлился в желудке. Он разжал зубы — пузырек упал на пол и разбился.
Он любил сладкое, но редко мог его себе позволить. Оглядываясь назад, он понимал: все его жертвы ради Дуань Чжаньчжоу были лишь потому, что тот первым дал ему кусочек сладости.
Выпив яд, Цун Лин улыбался, словно собирался не умирать, а праздновать.
Собрав осколки и взяв лампу, Сюй Хан медленно поднялся по ступеням.
Позади него Цун Лин наконец разжал левую ладонь. Перерезанные сухожилия не позволяли ему управлять ею, и лишь теперь в ней показался небольшой предмет.
Маленькая свеча в форме ёлочки
В этот момент слезы покатились из его смеющихся глаз. Он плакал безудержно. Наверное, за всю жизнь он почти не плакал, и теперь, перед концом, хотел наверстать упущенное. Иначе жизнь прошла бы зря.
Обидно. Очень обидно.
Столько страданий — ни единого живого места на теле. Ни родных, ни друзей, ни возлюбленного, ни братьев, ни сестер, ни дома. Даже поплакать в последний раз — и то некому утешить.
Наверное, в прошлой жизни он совершил что-то ужасное, раз в этой ему пришлось так страдать. Но и в этой жизни он натворил немало — видимо, следующая будет не легче.
Он рыдал, захлебываясь, пока яд не начал действовать, отнимая силы. Перед глазами вновь возник образ: тот год, та ночь, та стена, тот мальчик с кусочком торта… Начало всех бед и любовь, въевшаяся в кости.
В бреду ему почудилось, что за ним пришла Цун Вэй. Он уже не мог дождаться, чтобы рассказать сестре все, что накопилось.
Сестра, ты была права. Взбитые сливки — это то, что мне не суждено было попробовать в жизни.
Сестра, я убил слишком много людей. Мне нет места в цикле перерождений, да я и не хочу снова рождаться.
Сестра, я так по тебе скучал. Прости… Но я все же спускаюсь к тебе.
Последняя слеза упала на свечу. Его рука ослабла, голова склонилась, веки сомкнулись — он погрузился в самый долгий сон.
Сюй Хан ступил на последнюю ступень. Лампа в его руках догорела, свет угас, и воцарилась тьма.
Подняв светильник, оглянулся — нет могилы, где лежать.
Холодная темница, плети сухих лиан, мертвый мох на стенах.
http://bllate.org/book/12447/1108132
