Глава 42. Любовь.
На следующий день Нин Чжиюань уехал в командировку в Хуайчэн, чтобы принять участие в форуме венчурных инвестиций, а заодно посмотреть два проекта, которые его заинтересовали.
Работа закончилась только к вечеру пятницы. В этот момент ему позвонил Цэнь Чжисэнь и первым делом спросил:
— Ты в Хуайчэне?
— Как ты узнал? — Нин Чжиюань цокнул языком. — По-моему, я даже не говорил тебе, куда именно собираюсь. Ты что, следишь за мной?
— Просто догадался, — ответил Цэнь Чжисэнь. — Форум в Хуайчэне довольно высокого уровня, я решил, что ты не пропустишь такое мероприятие. Да и от инвестиционного отдела «Цэньань» туда тоже кто-то поехал.
— Я в курсе, — сказал Нин Чжиюань. — Мы пересеклись. Они даже начали выпытывать, не могу ли я порекомендовать какие-нибудь стóящие проекты. Ну я и спросил их: «А разве то, что я считаю стóящим, и то, что может понравиться «Цэньань», это одно и то же?»
— Вот как? — усмехнулся Цэнь Чжисэнь. — Думаю, они просто искали повод чтобы с тобой поболтать. Все очень скучают по нашему директору Сяо Цэню.
— О…
Голос Цэнь Чжисэня, в котором всё ещё слышалась улыбка, стал чуть ниже:
— Я тоже скучаю по директору Сяо Цэню.
— Цэнь Чжисэнь, мы ведь только во вторник вечером виделись, — напомнил ему Нин Чжиюань.
— Вот именно, во вторник. А сегодня уже пятница.
— Ну ладно, — Нин Чжиюань не нашёлся, что ответить. — У директора Цэня есть что-то важное, что он хотел бы мне сказать?
Цэнь Чжисэнь ещё немного посмеялся, а потом уже серьёзно спросил:
— Ну что, в этот раз есть какие-нибудь успехи?
— Вполне. — Нин Чжиюань устроился в машине, в его голосе чувствовалась расслабленность: — Народу было довольно много, и я наладил кое-какие связи. Государственные фонды, крупные рыночные материнские* фонды, как раз все те, кого мы хотели привлечь во втором раунде.
Примечание переводчика:
* Материнские фонды — это инвестиционные фонды, которые сами не инвестируют напрямую в проекты или компании, а вкладываются в другие инвестиционные фонды. На английском их называют fund of funds (FoF).
— Ты уже думаешь о втором раунде?
— Ага, — кивнул Нин Чжиюань. — Надо готовиться заранее. Я всегда так делаю.
— И правильно. Готовиться заранее — это хорошо, — согласился Цэнь Чжисэнь. — Значит, с работой уже покончено?
— Мгм. — В голосе Нин Чжиюаня тут же появилась лёгкость. — Завтра утром возвращаюсь.
— Где ты сейчас? Скажи мне точное местоположение.
Нин Чжиюань посмотрел в окно. Впереди на перекрёстке было одно из узнаваемых зданий Хуайчэна, он сказал название.
— А что? Директор Цэнь собирается приехать сюда, чтобы пригласить меня на свидание?
— Да. Хочу пригласить тебя на свидание, — ответил Цэнь Чжисэнь. — Не знаю только, согласится ли директор Сяо Цэнь удостоить меня своим вниманием?
— Серьёзно? — Нин Чжиюань был по-настоящему удивлён. — Ты тоже в Хуайчэне?
— Только что приехал.
Через десять минут подъехала машина Цэнь Чжисэня. Нин Чжиюань стоял на обочине, склонив голову и что-то разглядывая в телефоне.
Постепенно зажигались городские огни. Сквозь окно машины Цэнь Чжисэнь сразу увидел его. Нин Чжиюань поднял глаза, и их взгляды встретились.
Незнакомый город, но знакомый человек.
Нин Чжиюань подошёл, открыл дверцу и сел на переднее пассажирское сиденье. Взгляд его пробежался по фигуре Цэнь Чжисэня: тот был одет очень непринуждённо, совсем не похоже, что приехал по делам.
— Что ты здесь сегодня делаешь? — спросил он. — Это ведь не по работе?
— Нет, — объяснил Цэнь Чжисэнь. — В начале года, когда ездили к родственникам, отец сказал, что хочет немного обновить могилы дедушки с бабушкой. Он не решился поручить это другим, а здоровье у него неважное. Вот я и решил заняться этим сам. В воскресенье днём уже возвращаюсь. Поехали, поужинаем.
Они выбрали довольно тихий ресторан, ели и просто неторопливо болтали. Хотя и называлось это свиданием, на деле Цэнь Чжисэнь, скорее всего, просто хотел, чтобы кто-то составил ему компанию во время ужина.
— У тебя ведь бывший одноклассник здесь живёт, — заметил Нин Чжиюань. — Почему не встретился с ним?
— Вообще-то я собирался через пару дней, перед отъездом, пригласить его пообедать, — Цэнь Чжисэнь покачал головой, — но его ребёнок в конце месяца уезжает учиться за границу, и они сейчас каждый день проводят друг с другом много времени — ему не до меня.
— Завидуешь? — спросил Нин Чжиюань.
Цэнь Чжисэнь на секунду задумался и ответил:
— Немного.
Нин Чжиюань усмехнулся и продолжил есть, больше он к этой теме не возвращался.
Цэнь Чжисэнь то и дело посматривал на него. Всего-то три дня прошло, а он и правда уже начал скучать. Узнав, что Нин Чжиюань в Хуайчэне, он специально приехал на день раньше только чтобы поужинать с этим человеком и поговорить с ним несколько минут.
Что это значит он на самом деле и сам уже понимал. Просто хотел окончательно убедиться в этом.
Под конец ужина Нин Чжиюань снова спросил:
— Ты сегодня поедешь или утром? Один? Даже помощника с собой не взял?
— Поеду чуть позже, прямо отсюда, — ответил Цэнь Чжисэнь. — Да, я один, не хотелось втягивать никого в семейные дела. Второй дядя предлагал отправить со мной своего сына, но я отказался — он только бы мешался.
— Он же просто хотел, чтобы сын получше ухватился за ногу* наследника семьи Цэнь, — усмехнулся Нин Чжиюань. — А ты! Никакой жалости, ни малейшей возможности не оставил. Ну и ладно. Поехали вместе. Всё равно с работой уже покончено.
Примечание переводчика:
* В китайском есть устойчивое выражение — 抱大腿 (bào dàtuǐ) — «обнимать ногу», то есть цепляться за влиятельных людей; льнуть к сильным мира сего.
— Ты правда поедешь со мной?
— Ага, — кивнул Нин Чжиюань. — Сто лет там не был. Хочу взглянуть, что стало с тем самым деревом во дворе старого дома.
— Тогда решено, — обрадовался Цэнь Чжисэнь. — Поедем вместе смотреть.
Сначала они заехали в гостиницу, чтобы Нин Чжиюань забрал свои вещи. Он сказал подчинённым, чтобы те завтра уезжали без него, а сам вернулся в машину к Цэнь Чжисэню.
Когда они выехали, было семь тридцать. Старый дом семьи Цэнь находился в одном из посёлков неподалёку, от Хуайчэна до него было примерно полтора часа езды.
В последний раз Нин Чжиюань бывал там в тот год, когда только вернулся в Китай. Тогда был праздник Весны, и он приехал с Цэнь Шэнли, чтобы вместе поклониться предкам. Цэнь Чжисэнь в тот момент находился в зарубежной командировке и не смог поехать с ними. А ещё до этого — и вовсе больше десяти лет назад.
Кроме старого камфорного дерева во дворе и вымощенной серо-голубым плитняком дорожки перед домом, по которой когда-то с брызгами разлеталась вода, в памяти постепенно всплывали и другие картины из детства. Нин Чжиюань смотрел в окно на проносящийся в темноте пейзаж, и его мысли невольно стали уноситься куда-то в даль.
— Чжиюань, — позвал его Цэнь Чжисэнь, не отрываясь от дороги, — помнишь ту самую лавку с пирожками из рисовой патоки, которые ты так любил в детстве? Она до сих пор работает.
— Не может быть, — недоверчиво отозвался Нин Чжиюань. — В прошлый раз, когда мы с отцом приезжали, она уже была закрыта. Лет пять, а то и шесть назад.
— Я тебя не обманываю, — сказал Цэнь Чжисэнь. — Семейная пара, что держала ту лавку, переехала в Хуайчэн к сыну, но муж с женой так и не смогли привыкнуть к жизни там. Пару лет назад они вернулись и снова открыли магазинчик.
— Серьёзно? — обрадовался Нин Чжиюань. — Тогда завтра обязательно куплю и попробую эти пирожки. Вдруг вкус всё ещё тот самый, из детства.
— Хорошо, — с улыбкой ответил Цэнь Чжисэнь.
К тому времени, когда они добрались до места, было уже больше девяти вечера. В отличие от шумной суеты больших городов, посёлок в этот час был по-настоящему тихим. Ни звука, и даже огни почти нигде не горели.
Место это было маленькое, здесь постоянно проживало всего несколько тысяч человек. Молодёжь давно разъехалась по крупным городам, кто учиться, а кто работать. А те, кто остался, были в основном пожилыми людьми, привыкшими к уединению.
Незаметный, глухой посёлок, о котором никто бы и не узнал, если бы не такой видный общественный деятель, как Цэнь Шэнли. После того как он добился успеха, сразу начал помогать родному краю и жертвовал средства на строительство мостов, дорог и школ. Местные власти, в свою очередь, ответили добром на добро, они сделали исключение и вернули семье Цэнь родовое поместье, которое в своё время было изъято в государственную собственность.
Хотя и называли это «родовым поместьем», на деле же здесь раньше был всего лишь обветшалый старый двор на несколько домов. Лишь когда Цэнь Шэнли вложил крупную сумму и пригласил известного архитектора, который всё перепроектировал, и полностью восстановил дом в стиле садов Цзяннаня*, этому месту удалось обрести нынешний облик.
Примечание переводчика:
* Сады Цзяннаня — это традиционные китайские сады, характерные для южной части Китая. Они отличаются изысканной гармонией между природой и архитектурой. Их планировка тщательно продумана: павильоны, беседки, изогнутые дорожки, каменные горки, пруды и изящные мостики объединены в единое живописное пространство. Каждый уголок такого сада задуман как самостоятельная «живая картина» — с меняющимися ракурсами, игрой света и тени, тонкими контрастами форм.
Но сколько бы ни старался Цэнь Шэнли, кроме него самого, привязанного к прошлому, никто из остальных членов семьи Цэнь по-настоящему это место не ценил. Если бы не личные просьбы Цэнь Шэнли, никто бы и не подумал сюда возвращаться.
Когда-то старшее поколение семьи Цэнь рано ушло из жизни, и Цэнь Шэнли в одиночку растил младших братьев и сестёр, он забрал их в столицу в надежде пробиться. Но, увы, все эти дяди и тёти оказались людьми заурядными, зато достаточно эгоистичными и злыми. После смерти первой жены Цэнь Шэнли, оставившей ему двух маленьких детей, он целиком посвятил себя карьере и не мог уделять должного внимания семье. А все эти дяди и тёти, внешне проявлявшие заботу о Цэнь Чжисэне и Нин Чжиюане, за их спиной постоянно то задирали, то стравливали их. Так было с самого раннего детства.
Когда же братья подросли и начали всё понимать, недоверие между ними уже пустило слишком глубокие корни. Но теперь говорить об этом было уже бессмысленно.
Выйдя из машины, Нин Чжиюань огляделся по сторонам. Прошло много лет, а здесь ничего не изменилось. Будто всё застыло во времени, замерло на какой-то невидимой отметке и год за годом оставалось прежним.
Человек, что пришёл встретить их, был одним из двоюродных братьев Цэнь Шэнли, их дядя. Все эти годы именно он помогал присматривать за домом. Дядя помог занести им вещи в дом. Цэнь Чжисэнь поблагодарил его, перекинулся с ним парой слов, и только когда тот ушёл, они вместе с Нин Чжиюанем вошли внутрь.
Зная, что они приедут, в доме заранее зажгли свет. Едва переступив порог, Нин Чжиюань уловил тонкий аромат цветов, тот самый, что остался в памяти из детских воспоминаний.
Они прошли по галерее, и вскоре их взгляду предстало то самое камфорное дерево, что росло в саду. Пышная крона, густые ветви — всё такое же могучее и зелёное. Оно было покрыто целыми гроздьями крошечных белых цветов, нежных и очень душистых. Сейчас как раз шла пора цветения.
Сегодня было пятнадцатое число*. Лунный свет был очень ярким, он струился сквозь листву на ветвях и тени казались особенно живыми и красивыми. Такие нежные и чарующие, они будто бы покачивались в такт ночному ветру.
Примечание переводчика:
* Пятнадцатое число по лунному календарю — это полнолуние, именно поэтому лунный свет был очень ярким.
Нин Чжиюань остановился под навесом и, подняв голову, молча смотрел на дерево.
— Ну что? Уже не такое, как в детстве? — спросил стоявший рядом Цэнь Чжисэнь.
— Дерево как будто уже не такое высокое, — сказал Нин Чжиюань. — Раньше оно казалось таким недосягаемым, а теперь лишь стоит протянуть руку… Всё действительно изменилось.
— Мгм, — улыбнулся Цэнь Чжисэнь.
— И не такое уж оно толстое, как казалось раньше, — немного неуверенно добавил Нин Чжиюань.
— Хочешь снова попробовать измерить его? — предложил Цэнь Чжисэнь.
Нин Чжиюань вспомнил, как в детстве они вдвоём, держась за руки, пытались обхватить ствол. Картина была забавная. На его губах невольно появилась улыбка.
— Давай завтра днём. — Сказав это, он обернулся. В их детских комнатах уже горел свет, там всё было прибрано и подготовлено.
Нин Чжиюань окинул взглядом знакомые окна и вдруг спросил:
— В тот раз, когда вы приезжали сюда на Новый год, где жил Цэнь Чжэ? В моей комнате?
Цэнь Чжисэнь не ожидал, что он спросит об этом. Поймав его взгляд, он улыбнулся:
— Нет. Есть ведь и другие комнаты.
Он понимал, что на самом деле интересовало Нин Чжиюаня. В стене между их детскими комнатами было большое окно. Нин Чжиюань в детстве боялся темноты, и Цэнь Шэнли специально велел установить такую раму.
В те годы они приезжали сюда почти каждое лето. Нередко бывало, что днём Нин Чжиюань ссорился с Цэнь Чжисэнем, а потом просыпался посреди ночи, перелезал через окно в его комнату и забирался к нему в постель.
Это были воспоминания, которые принадлежали только им двоим. И совсем не хотелось, чтобы кто-то ещё стал их частью. Кто бы это ни был.
Нин Чжиюань снова посмотрел вперёд. Улыбка на губах стала чуть заметнее, похоже, он остался доволен этим ответом.
Перекинувшись ещё парой слов, Цэнь Чжисэнь ушёл в свою комнату разбирать чемодан, а Нин Чжиюань остался один. Он постоял какое-то время, а потом подошёл к камфорному дереву. Во дворе, под ним стояла каменная скамья, Нин Чжиюань сел, и лунный свет, пробивавшийся сквозь ветви, лёг прямо ему на плечи.
В тот вечер на День святого Валентина, когда Цэнь Чжисэнь позвонил ему, возможно, он сидел именно здесь и смотрел на ту же самую луну, что и он. Нин Чжиюань закрыл глаза, позволяя себе раствориться в ночном ветре, тонком вездесущем цветочном аромате и мягких бликах лунного света.
Когда Цэнь Чжисэнь распахнул окно, он увидел именно эту картину.
Нин Чжиюань сидел под камфорным деревом с закрытыми глазами, будто был опьянён красотой ветра и луны*.
Примечания переводчика:
* 风月 (fēngyuè) — свежий ветер и светлая луна. В китайском языке это некий устойчивый культурный образ, или, точнее, поэтический символ, насыщенный множественными значениями. Можно сказать, что ветер и луна это отсылка к любви, любовным отношениям. Но также говорят о прекрасном вечере, красивом пейзаже и обстановке, располагающей к лирической беседе и мечтательности.
Цэнь Чжисэнь задержал взгляд. Вспомнилась строчка из книги, которую он читал несколько дней назад: «Я не принадлежу ни ветру, ни луне. Ветер и луна одержимее* меня».
Примечания переводчика:
* Одержимее — в контексте любви. То есть более помешанные, более безумные.
Он сам всегда считал, что не имеет никакого отношения к романтике и мечтательности. Но всё равно терял от этого голову, все чувства были в смятении. Потому что Нин Чжиюань — и есть воплощение ветра и луны.
И чувство, которое называют любовью, именно в эту секунду наконец стало чётким, неоспоримым, в нём не было больше сомнений. Только сейчас Цэнь Чжисэнь окончательно понял, чему именно он завидовал, глядя на других.
Нин Чжиюань открыл глаза и посмотрел в его сторону. Цэнь Чжисэнь стоял у окна всё это время, не отводя от него взгляда. Их разделяла почти половина двора, но они пристально смотрели друг другу в глаза.
Когда Нин Чжиюань поднялся и направился к нему, Цэнь Чжисэнь всё ещё продолжал стоять в оцепенении, и только когда тот подошёл к самому окну, он наконец заметил своё отражение в смеющихся глазах Нин Чжиюаня.
— Цэнь Чжисэнь, ты сейчас витал в облаках?
Он впервые видел его в таком рассеянном состоянии, и это было довольно необычно.
Цэнь Чжисэнь ответил не сразу. В голове всплыла ещё одна до жути банальная любовная фраза: луна сегодня вечером очень красивая*.
Примечание переводчика:
* Здесь отсылка к японской культуре и зашифрованному признанию в любви 月がきれいですね (tsuki ga kirei des ne) — луна красивая, не так ли?
Мягкий лунный свет подсвечивал уголки глаз Нин Чжиюаня — действительно красиво. И Цэнь Чжисэнь вдруг рассмеялся. Лёгко, искренне, от всей души.
— Почему ты смеёшься? — удивился Нин Чжиюань.
— Да нет, ничего, — тот слегка покачал головой. — Чжиюань, о чём ты думал, когда сидел под деревом?
— Думал, как ты выглядел тогда, когда звонил мне, — честно признался Нин Чжиюань.
— И как ты себе это представлял?
— Был февраль. Сидеть в саду в такую погоду, должно быть, было ужасно холодно. — И он тоже засмеялся.
— Да, — согласился Цэнь Чжисэнь, — действительно было холодно.
— Цэнь Чжисэнь, — голос Нин Чжиюаня звучал немного выше обычного, — уже поздно, пойдём спать.
На долю секунды Цэнь Чжисэню показалось, что в этих словах был скрытый намёк, может, даже приглашение, но взгляд Нин Чжиюаня был слишком прямолинейным. Он действительно просто напоминал, что пора было пойти отдыхать.
— Хочешь, чтобы я снова оставил окно открытым? — нарочно поддел его Цэнь Чжисэнь, напомнив о старой детской привычке.
Нин Чжиюань бросил на него косой взгляд, открыл дверь и вошёл внутрь. Он подошёл к окну, соединявшему обе комнаты. Цэнь Чжисэнь тоже зашёл в свою. Всё было как в детстве: один по одну сторону, другой — по другую.
Цэнь Чжисэнь спокойно смотрел на него, а Нин Чжиюань, не спеша, начал задвигать створку окна.
— Гэ, мне двадцать восемь. Я уже не тот пятилетний ребёнок.
— Мгм, — отозвался Цэнь Чжисэнь.
Нин Чжиюань усмехнулся и махнул в сторону кровати.
— Ложись спать.
Цэнь Чжисэнь не отрываясь всё ещё смотрел прямо на него. В его глазах тоже можно было разглядеть улыбку до тех пор, пока окно между ними не закрылось полностью.
На оконной бумаге отразился силуэт человека с другой стороны. Нин Чжиюань, глядя на него, тихо сказал:
— Гэ, спокойной ночи.
Примечание переводчика:
Камфорное дерево родом из Восточной Азии, и особенно широко распространено в южных провинциях Китая, в Японии и на Тайване.
Это дерево-долгожитель, камфора может жить более тысячи лет и вырастать до пятидесяти метров в высоту.
Из древесины, корней и листьев получают эфирное масло с характерным запахом. Камфору используют в медицине, как антисептик и стимулятор, а также в парфюмерии и даже для отпугивания насекомых.
Это священное дерево, в Японии и Китае камфора ассоциируется с долголетием, защитой, иногда даже с бессмертием. Её часто высаживают у храмов и в семейных усадьбах.
http://bllate.org/book/12442/1107910
