Чжихуэй про себя злобно выругался: плохо дело. Горло после всей этой истории и недавнего удушья шершавое, голос еле выдавил:
— Ты… ты только попробуй!
Но стоило словам сорваться с губ, как Чжихуэй понял — зря. Это как девчонка, оставшись с мужиком наедине, стоит полуголая и томно шепчет: «Нет, не надо…» — ясно же, что для особо ретивых такой протест звучит как приглашение.
Попробуй после такого удержать кого-то от соблазна доказать собственную «мужественность».
Фу Шуай не стал распинаться. Одним движением прижал Чжихуэя к кровати, а дальше — дело техники.
В темноте, когда зрение уступает место остальным чувствам, каждое касание обостряется до предела. Тот, кто сверху, действовал быстро и ловко: стаскивал одежду слой за слоем, как луковицу очищал.
Вдруг он остановился. Опустил голову к шее Чжихуэя, шумно вдохнул.
— Crave? — вкрадчиво произнёс он. — А ты, дружище, подготовился. Запах-то какой возбуждающий…
Чжихуэй смутно вспомнил, как в ванной переусердствовал с флакончиком духов, и тут же мысленно себе выдал пинок. Но ответить не успел.
Фу Шуай хмыкнул и продолжил:
— Ты ведь чего сюда в зал шастал? Думаешь, я не догадался.. Хотел с моей сестрёнкой тоже вот так… — его рука сжала Чжихуэя за грудь, пальцы грубо теребили, а потом скользнули под пояс, куда-то внутрь. — И так, да?
Чжихуэй, весь взмокший, собрал остатки сил и выдохнул сквозь зубы:
— Да пошёл ты… Сам любитель пальцы совать!
Фу Шуай замер… а потом, к удивлению Чжихуэя, прыснул в темноте.
— Ха! Ну, не так? Давай, попробуем иначе.
Чжихуэй дёрнулся, пытаясь отбиться. Но не успел и моргнуть, как Фу Шуай резко всадил кулак ему под рёбра — воздух тут же вылетел из лёгких. Не успел даже вскрикнуть: рот ловко, как кляпом, прикрыт чужими губами.
В комнате, кроме настойчивого тиканья часов, слышалось только прерывистое дыхание да поскрипывание кровати.
А потом… потом Чжихуэй впервые за свою жизнь с болезненной ясностью понял, почему женщины боятся тёмных переулков, поздних офисов и слишком знакомых «друзей».
Понял, каково это — быть слабее, быть загнанным в угол, и понять, что никто не поверит. Всё будут думать: сам захотел.
Только вот беда — женщины хотя бы могут пожаловаться. А кому пожалуется он? Солдат, мужчина, да ещё с погонами? Ха!
Всё случилось быстро и унизительно просто. Чжихуэй ошарашенно вытаращился, когда Фу Шуай сделал то, что сделал. Инстинктивно, напряг все мышцы — как будто, если сейчас изо всех сил сжать, можно будет раскромсать врага.
Но не тут-то было. Против Фу Шуая такие фокусы не пройдут. Он, как видно, в таких делах знатный профессионал. Схватил Чжихуэя, прижал к кровати и, шепча прямо в ухо, процедил:
— Слушай внимательно, герой. Стоит тебе хоть чуть-чуть меня прищемить — я тебе клянусь, сделаю так, что от тебя к утру одни тапки останутся. Понял?
Чжихуэй не осмелился.
Ему мать с детства вбивала в голову одну простую истину: не лезь на дерево. Не ровен час — случится, как с тем несчастным дядей Шэном из соседнего двора: полез он в детстве на сливу, зацепился, сучок промеж ног, и всё — на всю жизнь остался без наследников, прослыв местным холостяком с позором.
Образ того лысого, плохо бреющегося дяди Шэна засел в памяти Чжихуэя навечно: мол, мужик может быть без денег, без дома, без звёзд на погонах — но, как минимум, у него должно быть то самое «оружие массового поражения». Без него ты — вообще никто.
А сейчас… когда Фу Шуай, закончив своё дело, с ленивым удовлетворением выпрямился, застёгивая ремень и даже не бросив дежурной фразы — ни тебе «не переживай, я тебя люблю», ни «я за тебя отвечу», ни хотя бы какого-нибудь убогого «ты ничего, нормально держался» — Чжихуэй вдруг почувствовал: он и до дяди Шэна не дотягивает.
Ворвался, воспользовался, спустил штаны — и ушёл, даже не обернувшись. Будто и не человек перед ним был, а предмет мебели.
Да хоть бы по-свински буркнул: «Нормально, узко, мне понравилось» — и то, глядишь, осталось бы ощущение, что он был в этом процессе живым участником.
Но нет. Просто молча взглянул на свет в окне, поправил воротник и исчез.
Проклятая сволочь! Чтоб тебе восемь поколений по мужской линии бесплодными родились.
Собравшись с силами, Чжихуэй с трудом слез с кровати. Ноги дрожали, как после марш-броска, в бедрах подрагивало неприятно. А что творилось сзади — и вовсе не хотелось описывать. Будто весь стыд, вся обида скопилась там, под кожей, и жгла, растекалась по позвоночнику прямо в мозг.
Пошатываясь, он натянул брюки, застегнул ремень. И тут взгляд его наткнулся на стоящую у стола тяжёлую бронзовую статуэтку. Он взял её в руки, почувствовал приятную тяжесть.
К чёрту, что он сын генерала! Сейчас этим черепушку раскрою, на фарш изрублю — и только так остыну.
Шатаясь, он вывалился в коридор. Внизу горел свет. Дверь в гостиную была чуть приоткрыта, зазор пробивался холодным, как больничный коридор, светом.
Чжихуэй перехватил статуэтку покрепче, занёс руку, готовясь ввалиться внутрь… но в этот момент из-за двери вдруг донёсся резкий, полный боли вскрик.
Он застыл.
Подкрался к двери, заглянул в щёлку. В глазах стало темно. Пальцы на статуэтке разжались, она едва не выпала из рук.
То, что он увидел в комнате, не укладывалось ни в какие рамки.
http://bllate.org/book/12433/1107219
